Аэропорт отложенной жизни - Алексей Андреевич Корнелюк

ещё... — Он замялся. — Я ей сказал, что хочу уехать. Не прямо завтра. Но хочу. Она заплакала. Потом сказала: «Я знала». Представляете? Год я сижу как говно у розетки, а она знала.

— Матери многое знают, но плохо оформляют отчёт.

— Это точно. Как отец?

— Жив. Ночь пережил.

— Хорошо.

— Да.

— Вы успели поговорить?

— Да.

— Сказал что-нибудь?

Я посмотрел на больничные окна.

— Сказал: плохо тоже пиши.

Арсен молчал пару секунд.

— Нормально.

— Да.

— Тогда пишите.

— Все сегодня очень оригинальные.

— Я серьёзно. А то потом будете как я с хлебом. Только у вас будет не хлеб, а книга. Бессмертная грёбаная книга, которую надо было купить... то есть написать.

— Спасибо за тонкую литературную поддержку.

— Обращайтесь. Я теперь почти живой, могу бесить.

Мы попрощались. Я хотел спросить про Марину, Германа, Севу, но не стал. Не всё надо сразу связывать в узел. Иногда достаточно знать: парень купил хлеб, позвонил матери и произнёс вслух желание уехать. Для одного утра это уже слишком много пользы, даже подозрительно. Я вернулся в больницу с пакетом. Лена увидела батон и подняла бровь.

— Нет, ты правда купил.

— Правда.

— И что теперь?

— Будем есть.

— В коридоре реанимации?

— А где ещё устраивать семейный завтрак Ветровых?

Мама сразу оживилась практической частью. Достала из пакета нож, который, конечно, у неё был. Маленький складной ножик с красной ручкой. Откуда? Из материнского измерения, где все женщины носят при себе нож, салфетки, таблетки, иголку, нитку, запасной пакет и готовность пережить конец света, если там будет кипяток.

— На чём резать? — спросила она.

Лена достала крышку от контейнера.

— На этом.

Мы устроили завтрак на стуле. Хлеб, масло, сыр, чай из термоса. Всё незаконно вкусное. После ночи без сна, самолёта, больницы и разговоров о смерти белый хлеб с маслом оказался почти религиозным переживанием. Я откусил и подумал: Рус был прав. Мы все умрём, но некоторые хотя бы с корочкой.

— Нормальный? — спросила мама.

— Нормальный.

— Масло толстовато намазал.

— Мам.

— Всё, молчу.

Она действительно замолчала. На три секунды. Потом сказала:

— Но толстовато.

Лена засмеялась. Я тоже. Мама сделала вид, что обиделась, но сама улыбнулась. Вот так в коридоре реанимации, на фоне чужого кашля и врачебных шагов, мы ели хлеб с маслом и впервые за много часов не ждали плохую новость каждую секунду. Не потому, что страх ушёл. Он сидел рядом, ел без масла и никуда не собирался. Просто у страха на минуту появился сосед — хлеб. После завтрака маму всё-таки начало клонить. Она отказывалась, конечно.

— Я не поеду.

— Мам, — сказала Лена. — Тебе надо поспать.

— Я тут посплю.

— На стуле?

— Я и не на таком спала.

— Это не аргумент, а обвинение эпохи.

Мама махнула рукой.

— Не умничай.

— Я в тебя.

— Тогда тем более.

Я посмотрел на Лену.

— Я могу остаться. Вы съездите домой, помоетесь, поспите пару часов.

— А ты?

— Я только приехал.

— Вот именно.

— Лена, я останусь.

Она смотрела на меня с недоверием. Не обидным. Заслуженным. Я слишком много раз говорил «я останусь» в разных формах, а потом исчезал в работу, усталость, раздражение, свой внутренний аэропорт. Доверие не возвращается от одной ночи, как чемодан с ленты. Его приходится ждать, иногда долго, иногда без гарантии.

— Я правда останусь, — сказал я.

— Я хочу верить, но пока проверяю.

— Проверяй.

— Писать буду каждый час.

— Пиши.

— И если врач выйдет...

— Сразу позвоню.

— И если папа проснётся...

— Скажу, что вы скоро вернётесь.

Мама вмешалась:

— Я никуда не поеду.

— Мам, — сказал я. — Папа сказал идти к тебе.

Она замолчала.

— Что?

— Вчера. Когда я уходил. Сказал: иди к матери.

Мама смотрела на меня. В глазах у неё появилась такая тихая растерянность, что мне стало больно. Всю жизнь он отправлял её за чаем, за таблетками, за документами, за чем-то полезным. А тут, возможно, впервые отправил сына к ней не потому, что она функция, а потому что она человек, который тоже ждёт за дверью.

— Правда? — спросила она.

— Правда.

— Он так сказал?

— Да.

Она отвернулась.

— Старый дурак.

— Семейный хор одобряет.

Лена мягко взяла её под руку.

— Поехали на два часа.

— А если...

— Я позвоню, — сказал я.

Мама смотрела на дверь реанимации. Потом на меня. Потом на термос.

— Термос оставлю.

— Конечно.

— Там ещё чай.

— Разберусь.

— Хлеб убери в пакет, чтобы не зачерствел.

— Хорошо.

— И сам ешь.

— Да.

— И не сиди на холодном.

— Мам, я в больнице.

— В больницах тоже дует.

Лена закатила глаза, но бережно. Они ушли через десять минут: мама маленькая, упрямая, с сумкой, Лена рядом, чуть впереди, как человек, который одновременно ведёт и охраняет. Я проводил их до лифта. Перед дверями мама вдруг обняла меня ещё раз.

— Ты позвони сразу, — сказала она.

— Сразу.

— И не думай, что ты один тут главный.

— Не думаю.

— Думаешь.

— Думаю, но работаю над этим.

Она кивнула, будто такой ответ её устроил больше идеального. Лифт закрылся. Я вернулся в коридор. Один. Впервые за всю ночь. Тишина сразу стала другой. Когда рядом есть мать и сестра, даже страх делится на троих. Когда они уходят, страх пересаживается ближе, кладёт локоть на соседний стул и говорит: ну что, сын, поговорим без свидетелей? Я сел. Достал тетрадь. Зажигалку положил рядом. Батон убрал в пакет, как велено. Чай в термосе ещё был горячий. Отец за дверью спал или не спал. Врачей не было. Телефон лежал на коленях. Я открыл чистую страницу и начал писать не главу, не роман, не судьбоносный текст, который оправдает мои сорок лет ожидания. Просто записал утро. Про коридор. Про хлеб. Про мать, которая молчит три секунды и всё равно говорит, что масла много. Про сестру, которая проверяет доверие по часам. Про отца, который не умел извиняться и поэтому нацарапал букву на зажигалке. Про сына, который купил белый хлеб для мёртвого брата другого человека, потому что иногда чужая просьба помогает выполнить свою.