Аэропорт отложенной жизни - Алексей Андреевич Корнелюк

«Не знаю. Сейчас поеду искать».

«Где?»

«У него дома. В кладовке. Верхняя полка. Синяя коробка».

Соня долго ничего не писала. Потом пришло:

«Не потеряй».

Я посмотрел на зажигалку.

«Не потеряю».

Отправил и вдруг понял: она говорит не только про самолёт. Дети редко говорят только про предмет. Они просто ещё не всегда знают, что умеют бить по центру. Лена вернулась через сорок минут. Одна. С растрёпанными волосами, чистым лицом и выражением человека, который два часа пытался спать, но вместо сна пересматривал в голове все возможные варианты плохого исхода. В руках у неё был пакет из аптеки и пластиковый стакан кофе. Кофе пах так, будто его сварили из отчаяния и пластиковой крышки.

— Мама? — спросил я.

— Уснула. Я оставила её дома. На час, может, два. Если проснётся и поймёт, что я уехала, убьёт меня и врачей.

— Правильно сделала.

— Я знаю. Но всё равно чувствую себя предателем.

— Семейная специальность.

Она села рядом. Посмотрела на тетрадь.

— Пустил?

— Да. Он проснулся.

— Что сказал?

— Что в кладовке синяя коробка для Сони. Деревянный самолёт.

Лена медленно моргнула.

— Какой ещё самолёт?

— Сам сделал. Не подарил, потому что кривой.

Она закрыла глаза и тихо сказала:

— Господи, папа.

В этой фразе было столько усталой любви, что я не стал ничего добавлять.

— Я хочу съездить, — сказал я. — Забрать.

— Сейчас?

— Да.

— Илья, ты не спал. Ты только приехал. Папа тут.

— Он спит. Врач сказал, пока без изменений. Я недалеко. Съезжу быстро.

Лена посмотрела на меня внимательно. Она не спорила сразу, и это было хуже спора.

— Ты правда за самолётом или тебе надо выйти?

Я хотел сказать: за самолётом. Хотел сказать честно, но не всё. Потому что да, мне надо было выйти. Из коридора. Из запаха хлорки. Из роли сына, который успел и теперь должен правильно сидеть. Из близости смерти, которая дышала за дверью и могла в любой момент позвать нас обратно. Но ещё мне правда надо было забрать самолёт. Иногда побег и действие едут в одном такси, и не сразу поймёшь, кто оплатил поездку.

— И то и другое, — сказал я.

Лена кивнула.

— Уже лучше, чем твои обычные ответы.

— Спасибо за высокую оценку.

— Адрес помнишь?

— Конечно.

— Код от подъезда?

Я открыл рот. Закрыл. Лена усмехнулась.

— Конечно он помнит. Сын года.

— Я давно там не был.

— 248. Ключи у мамы. Но у меня есть запасные.

Она полезла в сумку, достала связку ключей. На ней висел старый брелок в виде пластикового домика. Я помнил этот брелок. Он был ещё из моего детства: когда-то красный, теперь выцветший до цвета старой колбасы. Отец всё собирался выбросить, мама говорила «ещё послужит», и он служил дольше некоторых браков.

— Возьми, — сказала Лена.

Я взял ключи.

— Если что-то изменится...

— Позвоню сразу.

— Лена.

— Сразу, говорю.

— И если он проснётся...

— Скажу, что ты за самолётом для Сони. Думаю, он поймёт. Это же он тебя отправил.

Она сказала это без упрёка, и от этого стало тяжелее. Я положил ключи в карман, рядом с зажигалкой. Металл звякнул о металл. Отец становился всё компактнее: зажигалка, ключи, тетрадь, коробка на верхней полке. Человек, с которым невозможно было говорить всю жизнь, вдруг рассыпался на предметы, и каждый предмет говорил лучше него. На улице уже был день, но какой-то больничный: серый, без выражения, будто утро тоже не спало. Я поймал такси. Водитель молчал всю дорогу, и я был ему благодарен. После ночи, полной фраз, молчание казалось роскошью. Город ехал за окном: панельные дома, ларьки, аптеки, мокрые деревья, остановки, женщины с пакетами, мужчины с лицами понедельника, школьники, которые тащили рюкзаки так, будто там лежала вся государственная система образования. Я смотрел на Новосибирск и думал, что он всегда был для меня городом, из которого надо уехать, чтобы стать кем-то. А теперь я ехал по нему обратно, к старой квартире, где в кладовке лежал кривой самолёт, сделанный дедом для внучки и спрятанный из-за стыда. Очень успешный маршрут взрослого мужчины.

Дом родителей стоял во дворе, где ничего принципиально не изменилось, но всё стало меньше. Детская география всегда врёт: подъезды казались башнями, двор — материком, гаражи — опасной границей мира. Теперь это был обычный двор с облезлой детской площадкой, тремя машинами на газоне, лавочкой, где две бабушки обсуждали кого-то так тихо, что слышал весь двор, и голубями, которые ходили по луже с видом собственников. На стене подъезда кто-то написал «Лена дура» и потом кто-то исправил на «Лена не дура». Я невольно улыбнулся. Хороший двор. Даже оскорбления тут проходили редактуру. Код 248 сработал. Дверь открылась с тяжёлым металлическим вздохом. В подъезде пахло пылью, кошками, сырой штукатуркой и старыми почтовыми ящиками. Этот запах ударил сильнее, чем больница. Больница была про сейчас. Подъезд — про всегда. Здесь я в детстве завязывал шнурки на холодной лестнице, потому что дома отец уже сказал «пошли быстрее». Здесь я целовался в девятом классе с девочкой, имя которой забыл, зато помнил вкус дешёвой жвачки. Здесь я однажды сидел на ступеньке после ссоры и думал, что когда вырасту, никогда не буду жить как они. Спойлер: жить как они можно где угодно, даже в другом городе, если вывезти внутреннюю мебель. Лифт не работал. Конечно. На двери лифта висела бумажка: «Не работает». Без извинений. Без сроков. Честнее, чем большинство людей.

Я пошёл пешком на шестой этаж. На третьем уже запыхался. Прекрасно. Сто двенадцать попыток начать бегать передали привет. На четвёртом остановился, сделал вид, что смотрю в телефон. Телефон молчал. Лена не писала. Значит, отец спит. Или врачи заняты. Или жизнь собирается ударить позже. Я убрал телефон и поднялся дальше. Квартира открылась не сразу. Замок заедал. Отец всегда говорил, что надо смазать, и, конечно, не смазывал, потому что свои вещи можно чинить потом. Чужие — сразу, свои — когда-нибудь. Я повернул ключ сильнее, замок хрустнул и сдался. В квартире пахло отцом и мамой. Сложный запах: пыль, лекарства, старый шкаф, чай, хозяйственное мыло, газетная бумага, машинное масло, мамины духи, гречка, которую, наверное, недавно варили, и что-то