Царьград - Денис Старый

Он, несомненно, расцвел. Наместник Новороссии держался уверенно — даже слишком, на тонкой грани, за которой уверенность переходит в опасную самоуверенность. Он явно держал нос по ветру. Так, что сразу появлялась убежденность: он пришел за похвалой, не за наказанием. Значит, знает, что сделано и что это хорошо.

Смотря на его горделивую осанку, мне очень хотелось верить, что эта стать и едва уловимое тщеславие во взгляде вызваны исключительно его потрясающими успехами. Впрочем, я знаю уже, что все очень даже неплохо.

Показатели вверенного ему генерал-губернаторства (а де-факто — огромного наместничества) были поистине впечатляющими. Хотелось верить, что он не просто вкусил пьянящей власти в этом богатейшем регионе и не возомнил себя удельным царьком.

Хотя… с него станется. Память из моей прошлой, или, вернее, будущей жизни услужливо подкидывала факты из курса истории: там, в ином варианте судьбы, Артемия Петровича Волынского судили и казнили. За то, что он со своим кружком единомышленников планировал ни много ни мало государственный переворот.

Я, конечно, не читал протоколов тех дознаний, но само знание подобных «скелетов в шкафу» моих сановников было бесценным бонусом. Это заставляло меня постоянно держать ухо востро. Если человек предал в одной истории, он генетически способен на это и в другой. Пусть даже пока и не случилось предательства. Но ведь может…

— Садись, Артемий Петрович, — я указал ему на кресло, прерывая его глубокий поклон.

Видимо, опомнился и осознал, к КОМУ пришел. А то тут, будучи царьком, привык, видать, что большая часть людей гнет спину при нем, а не наоборот.

— Я вызвал тебя ненадолго. Знаю, что у тебя сейчас дел невпроворот. Знаю и то, что подобные вещи должны происходить в иной, более торжественной обстановке. Дворец, блеск погонов, парадные мундиры… Но времена нынче не те. Поэтому — вот тебе.

Я подошел к столу и достал из небольшого инкрустированного ларца тяжелую бархатную коробочку. Крышка щелкнула.

Волынский замер. На темном бархате лежала звезда.

— Сия награда, — негромко, но торжественно произнес я, — звание Героя Российской Империи. Высшая награда державы, которую я недавно учредил.

Звезда была отлита из тяжелого червонного золота. В ее центре сверкал россыпью драгоценных камней русский стяг: чистейшие бриллианты, сапфиры и кроваво-красные рубины складывались в знакомый триколор.

— Подразумевает сия награда, помимо вечной славы, что с этого дня тебе назначается пожизненный пенсион в пятьсот рублей, — я взял звезду и протянул ее Волынскому. — А еще и право явиться ко мне без доклада, сидеть в моем присутствии.

Он смотрел на нее со смесью благоговения и непонимания. Артемий Петрович был отличным администратором, но никак не полководцем. Он не прославился на полях сражений, если не брать в расчет жесткое подавление пары локальных бунтов крымских татар.

Да, визуально эта звезда могла показаться кому-то менее массивной и вычурной, чем ордена Святого Владимира или Александра Невского. Но для меня, человека с сознанием из будущего, звание Героя России было чем-то сакральным, великим, стоящим над всеми другими регалиями. И я намеревался привить это понимание своей империи.

— Обрати внимание, сия звезда — без скрещенных мечей, — пояснил я, глядя прямо в расширенные глаза наместника. — Потому как дана она тебе не за кровь на ратном поле. Она — за труды твои во благо устройства державы нашей. За то, что колоссальная Южная русская армия сейчас не имеет ни малейшей нужды ни в провианте, ни в фураже, ни в строевых конях. Я знаю, чьими недосыпанными ночами, чьей стальной хваткой и стараниями это достигнуто. Я всё это вижу, Артемий. Как и то, сколько уже сделано для того, чтобы новые русские земли цвели. Ну и за Севастополь, который строится быстро и добро.

Я сделал паузу. Волынский откровенно не знал, как реагировать. Он явно впервые слышал об этой награде, но тон императора, вес золота и ослепительный блеск камней говорили сами за себя. Это стоило сумасшедших денег, но главное — это был символ абсолютного монаршего признания.

Наконец, справившись с волнением, наместник бережно принял награду. Лицо его побледнело от нахлынувших чувств. Он вытянулся, как струна, забыв про свою недавнюю вальяжность.

— Служил и буду служить Престолу и Отечеству, Ваше Императорское Величество! — голос Волынского дрогнул, но прозвучал твердо. — Благодарю за оказанную высочайшую честь и безмерное доверие.

Слова были правильными. И, глядя на то, как он прижимает бархатную коробочку к груди, я надеялся, что этот золотой якорь навсегда удержит его от любых мыслей о предательстве. В иной истории он оказался обиженным, долгое время невостребованным. Сейчас же на волне, при деле, нет времени для интриг.

Я позволил тишине повиснуть в кабинете. Пусть прочувствует момент. Пусть ощутит, как тяжесть этого невероятного признания и власти ложится на его плечи. А затем, не меняя спокойного, почти благодушного выражения лица, я нанес удар. Выверенный, точный и ледяной.

— Доклад твой, Артемий Петрович, я изучил. От первой и до последней буквы, — я неспешно обошел стол и остановился совсем рядом с ним. — И более того скажу: цифры из твоих бумаг поразительно точно бьются с теми сводками, которые ложатся на мой стол от совершенно иных, невидимых тебе людей.

Волынский чуть напрягся, пальцы, сжимавшие бархатную коробочку со Звездой, побелели, но взгляда он не отвел.

— Вот только, — мой голос упал до зловещего, вкрадчивого полушепота, — мне категорически неприятно видеть, как ты порой запускаешь руку в государеву казну. И берешь оттуда чуть больше тех долей, что я негласно позволил тебе иметь за твою несомненную прыть. Да, до чистого миллиона рублей за год своей службы здесь, в наместничестве, ты еще не дотянул. Но скажем прямо: сумма, осевшая в твоих карманах, уже пугающе близка к этому рубежу.

Я с удовлетворением наблюдал, как краска медленно сходит с его лица, уступая место мертвенной бледности. Высшая награда Империи в его руках вдруг, должно быть, показалась ему обжигающе горячей.

— Я требую от тебя, Артемий, чтобы ты не совершил роковой ошибки. Стань честным человеком. Или хотя бы чуть более честным, чем ты есть сейчас. Мне бы очень не хотелось, чтобы ты повторил скорбную судьбу Остермана. Андрей Иванович, к слову, возвращен мной, работает и приносит немало пользы, но он потерял почти всё, пройдя по краю пропасти. И не вздумай равнять себя с Александром Даниловичем Меншиковым. Тот, при всех его безмерных пороках, был другом мне. А ты — великолепный, талантливый чиновник, но ты мне не друг. Запомни эту разницу