Царь. Книга 3 - Никита Хорошев

Государь постучал пальцем по столу, подчёркивая каждое слово.

— Твоя же забота иная. Сам Лодейный двор*. Место я уже указал — у Воробьёвых гор. Там река глубока, и берег удобен для поставки десятков крытых плотбищ* и каменных водоливных ям*. Люди и припасы туда уже тянутся. Древесина, смола, пенька, железо.

(*Верфь — Лодейный двор;

*Эллинг (крытое помещение для постройки судна) — Крытое плотбище (место, где плотничают);

*Сухой док (место, откуда откачивают воду для ремонта) — Водоливная яма.)

Государь поднял на него глаза, и в них Колычёв увидел непреклонную волю, о которой гудела вся Москва.

— Твоя задача, Фёдор Степанович, — ознакомиться с тем, что Нефедьев в Печатниках творит. Сверить, дабы доски и брус шли в размер, по чертежам заданный. А после — принимать дела на Воробьёвых. К холодам, слышишь меня, к первым морозам, там должны стоять четыре крытых плотбища! Дабы мастера зимой не стыли, а работу вершили в тепле. И все заводы, что мною задуманы: смолокурни, канатные дворы, кузни судовые — всё должно стоять и работать!

Он свернул чертежи в тугую трубку и вложил их в руки ошеломлённого Колычёва.

— Здесь всё расписано. От матицы до щеглы. Бери. И помни: ты ныне глава Судового приказа. Под тобой — казна, люди и моя государева воля. Оправдаешь доверие — вознесу. Спасуешь — пеняй на себя. Ступай.

Фёдор Колычёв, сжимая в руках бесценные чертежи, поклонился — на этот раз не из страха, а из глубокого, искреннего уважения к этому непостижимому разуму, заключённому в детском теле. Он вышел из палаты, чувствуя, как внутри него просыпается давно забытый азарт созидателя.

Соловки, молитвы, страх перед прошлым — всё это осталось позади. Впереди была работа. Великая, адская, немыслимая работа, которая должна была перевернуть судьбу Руси. И он, Фёдор Колычёв, был избран стать её орудием.

Откладывать посещения лесного хозяйства он не стал, дорога до Печатников заняла около часа. Ехать приходилось вдоль извилистого русла Москвы-реки, мимо заливных лугов и редких перелесков. Воздух был свеж и напоён запахом речной сырости и цветущих трав.

Вскоре впереди показались первые постройки. Печатники, ещё недавно бывшие тихой, неприметной деревушкой, теперь преобразились. Повсюду высились штабеля свежеспиленных брёвен, над которыми курился лёгкий дымок — жгли уголь и поташ, догадался боярин. Слышался ритмичный, неумолчный стук топоров, визг пил и надсадные крики возчиков.

У околицы его встречал Василий Нефедьев — человек, которому государь доверил это важнейшее дело. Высокий, широкоплечий, с обветренным лицом и цепким, хозяйским взглядом, он не походил на типичного приказчика. Скорее, на опытного лесничего, знающего каждое дерево в своих угодьях.

— Здрав буди, боярин! — Нефедьев отвесил положенный поклон, не падая в грязь, а с достоинством уверенного в себе человека.

Приветствия не заняли много времени, и два столь далёких друг от друга по социальному статусу, но связанные волей князя, мужа, направились к реке. Здесь, на небольшом притоке, впадающем в реку, кипела работа. Речка-приточка была перегорожена крепкой бревенчатой плотиной, создавая внушительный перепад воды. Вода с шумом и брызгами падала вниз, вращая огромное водяное колесо.

— Зри, Фёдор, Степанов сын, — Нефедьев с гордостью указал на сооружение. — Колесо водяное, нижнебойное. Мощь великую даёт. От него вал идёт прямиком в сарай пильный.

Они вошли в просторный, продуваемый всеми ветрами деревянный сарай. Внутри стоял оглушительный грохот. Огромная деревянная рама, в которой было закреплено несколько длинных, зубастых стальных пил, ходила ходуном вверх-вниз с пугающей боярина скоростью.

Толстое сосновое бревно, закреплённое на движущейся каретке, медленно, но неотвратимо надвигалось на пилы. Стальные зубья вгрызались в дерево, с визгом распуская его на ровные, одинаковые доски. Опилки летели во все стороны, оседая на лицах и одежде рабочих.

— Диво дивное! — прокричал Нефедьев, стараясь перекрыть грохот механизма. — Раньше два мужика с пилой двуручной над одним бревном полдня корячились, да и доски выходили кривые, косые. А ныне — за час бревно на доски распускаем! И доски те — одна к одной, ровнёхонькие!

Колычев, невольно прикрывая ухо от нещадного лязга и визга, неотрывно следил за работой механического чуда. В его сознании, привыкшем к размеренному труду плотников и пильщиков, где всё зависело от силы рук да остроты глаза, это зрелище рождало смесь неподдельного восторга и почти суеверного трепета.

Это была не просто работа — это была покоренная, запряженная в хомут сила природы. Боярин мысленно, на лету, прикидывал, сколько кораблей можно построить, имея в достатке такого ровного, качественного леса. Сколько крепостей укрепить, сколько теремов возвести для растущей Москвы. Он видел не просто доски, а будущее могущество державы, выраженное в дереве и стали. Сглотнув вставший в горле от древесной пыли ком, он коротко кивнул сияющему Нефедьеву — слова здесь были бессильны и не нужны.

Проведя в гулком, вибрирующем чреве сарая с час, не меньше, они наконец выбрались на волю. Нахлынувшая тишина поначалу показалась оглушительнее прежнего грохота. Оба отряхивали с дорогих кафтанов и волос налипшие мелкие опилки, пахнущие горячей смолой и свежей раной дерева. В ушах всё ещё стоял фантомный визг невидимых пил, а тело, казалось, продолжало ощущать дрожь дощатого пола. Нефедьев, довольный произведенным впечатлением, широким, уверенным жестом указал в сторону рощи, откуда тянулись к небу струйки сизого дыма.

Их путь лежал мимо растущих, словно на дрожжах, штабелей идеально ровных досок, что уже просыхали на ветру, источая терпкий сосновый дух. Постепенно свежий аромат леса начал сменяться другим — едким, густым и въедливым. Впереди, за небольшим перелеском, курились в небо несколько столбов дыма. Они направлялись к смолокурням, сердцу всего этого лесного хозяйства, где из сосновых пней и осмола гнали драгоценную смолу и дёготь — кровь будущей судовой рати.

Оставив Печатники позади, в которых он провёл три дня, боярин направился обратно в Москву. На Воробьёвых горах его ждало собственное хозяйство, требующее немедленных решений. Машина государя не знала отдыха, и он, один из её двигателей, не имел права на долгую остановку. Он отчётливо это понимал, хотя не всегда мог сформулировать это, даже в своих мыслях. Однако, Фёдор Степанович Колычёв, кристально чисто понимал, что воля государя будет исполнена, им самим, либо кем-то другим, но непременно исполнена.

Глава 21

Тяжёлый, напоённый запахами цветущей липы и конского пота июньский зной плотным покрывалом лежал над Казанью. В прохладных, застланных исфаханскими и бухарскими коврами покоях Ханского дворца царил полумрак. Свет пробивался лишь сквозь узкие, забранные частой деревянной решёткой стрельчатые окна, выхватывая из тени изразцы с затейливой арабской вязью и развешанное по стенам оружие: кривые клычи в серебряных ножнах, круглые щиты-калханы из носорожьей кожи, тугие степные луки в тиснёных саадаках.

Здесь, скрестив ноги на груде