Царь. Книга 3 - Никита Хорошев

Они возвели малолетнего щенка в ранг божества, приписали ему власть над исцелением и карой, коей обладает лишь Творец сущего. Разве не сказано: «Скажи: „Не властен я принести себе ни пользы, ни вреда, если только того не пожелает Аллах“»?

Если отрок творит неведомое, если заставляет слепых прозревать, а старцев неметь, то источник сей силы ясен всякому правоверному. Это козни Шайтана. Иблис, проклятый и побиваемый камнями, нашёл себе податливый сосуд в лице сего московского выродка, дабы ещё глубже ввергнуть неверных в пучину заблуждения и подготовить их души к геенне огненной.

Аллах Велик и Мудр. Он ослепил сердца врагов Истины. Заставил их падать ниц перед демоническим отроком, отнял у них разум, дабы они сами, своими руками разрушили собственное государство. Вместо того чтобы крепить заставы и ковать мечи, они бьют поклоны и целуют камни.

Сафа-Гирей поднялся на ноги. Его статный силуэт тёмной тенью пересёк покои. Он подошёл к окну, вдыхая горячий воздух.

Аллах явно на стороне правоверных. Он не просто отвёл угрозу похода от Казани. Он даровал Казанскому юрту небывалую возможность пощипать перья из хвоста Шайтана, собрать богатую жатву там, где ныне царит мистический бред и страх.

К тому же, экономика юрта требовала немедленных действий.

На восточных рынках творилось нечто невообразимое. Спрос на живой товар — ясырь — взлетел до небес. Купцы из далёкой Бухары, из Хивы, из персидских земель прибывали в Казань с сундуками, полными звонких дирхемов и полновесного серебра. Им нужны были рабы. Крепкие мужчины для работы на полях и в каменоломнях, светловолосые женщины для гаремов богатых беков, дети для воспитания покорных слуг.

В прежние годы львиную долю этого рынка обеспечивал Крымский юрт, чьи неисчислимые орды регулярно опустошали южные пределы Руси, Польши и Литвы. Но в этом, тысяча пятьсот тридцать восьмом году, ситуация переменилась в корне.

Крымчаки в этом году в набег не пойдут. Великие шляхи оставались свободными.

Это означало, что любые невольники, захваченные в этом году, будут проданы не просто с выгодой, а втридорога. Рынки в Астрахани и Бахчисарае истосковались по свежему ясырю. Если Казань нанесёт удар сейчас, она заберёт всё серебро востока себе.

Хан повернулся к дверям.

— Позвать ко мне беков! — его голос, резкий и гортанный, эхом разнёсся по анфиладе комнат. — Созвать Диван! Пусть явятся Чура Нарык, Али-Акрам, Булат-бек! Всех темников ко мне!

Чура был главным представителем воинствующих карачи-беков, по отцу из рода Аргын, что в переводе означает «древний», по матери из рода Тама, что произошёл из отрядов древних хранителей границ и усмирителей покорённых земель.

Али-Акрам, возглавлял ногайское крыло в Казани, сын Юсуф бия и брат Сую, которую в городе, за её красоту, прозвали Суюмбике. Хан взял её в жены, когда вернулся на трон и был полностью согласен с оценкой горожан.

Булат-бек, возглавлял второе крыло карачи-беков, что питали любовь к Москве. Являясь выходцем из рода Ширин, он имел немало сторонников в Казани, что заставляло хана считаться с ним, но при этом искать только повода, чтобы уничтожить столь опасного бека.

К исходу дня в просторной палате, устланной кошмами, собрался цвет казанской знати.

Ногайские мурзы в расшитых шёлком халатах, чьи глаза блестели алчностью; крымские огланы, пришедшие вместе с ханом, закованные в кольчуги под лёгкими бешметами; и суровые казанские карачи-беки, считавшие себя истинными правителями ханства. Воздух густел от запаха жареной баранины, крепкого кумыса и различных фруктов.

Сафа-Гирей сидел на возвышении. Он обвёл взглядом своих полководцев.

— Вы слышали вести, почтенные беки, — начал он без лишних предисловий. Его голос звучал ровно, но в нём скрывалась скрытая, пульсирующая сила. — Вдова московского князя мертва. Её щенок, отрок Иван, правит ныне. Но разум его помутился. В Москве верят, будто в него вселился дух, исцеляющий калек. Они бросили копья и бьют поклоны. Враг наш сам подставил нам горло, ослеплённый чарами Иблиса!

По рядам военачальников прокатился согласный, хищный гул. Упоминание слабости врага всегда действует на степняка как запах крови на гончую.

— Великий падишах Рума увел рати моего крымского дяди далеко на закат, — продолжал хан, повышая голос. — Крым в сей год не сядет на шлях. Купцы из Бухары ропщут, их сундуки полны серебра, но невольничьи рынки пусты! Сама судьба вкладывает это серебро в наши руки! Мы ударим по гяурам. Мы соберём такую жатву, какой Казань не видела со времён моего великого предка!

Чура Нарык, могучий бек с седым шрамом через переносицу, сделал шаг вперёд и приложил руку к груди.

— Великий хан, твои слова слаще мёда, — прогудел он басом. — Мои джигиты застоялись. Кони рвут поводья. Дозволь нам выступить немедля! Земли вокруг Нижнего Новгорода и Мурома полны жирных селений. Мы пройдёмся по ним огнём, соберём ясырь и вернёмся до того, как осенняя грязь скуёт дороги.

Несколько других беков одобрительно застучали рукоятями плетей по деревянным столбам, поддерживая Нарыка. Летний набег был привычным, излюбленным делом. Быстрый переход, внезапный удар, захват полона и стремительный отход до подхода основных сил московских воевод.

Но Сафа-Гирей медленно поднял руку, призывая к тишине. На его губах вновь заиграла холодная, зловещая улыбка.

— Нет, Чура-бек. Мы не пойдём сейчас.

По палате пронёсся недоумённый ропот. Военачальники переглядывались, не понимая замысла своего повелителя. Зачем ждать, если, по его же словам, враг слаб именно сегодня?

— Выслушайте меня, почтенные мурзы, — голос хана стал вкрадчивым, словно он делился великой тайной. — Летний набег хорош, спору нет. Но летом гяуры ждут нас. Их заставы на бродах и переправах не дремлют. Леса зелены, в них легко спрятаться смердам, завидев пыль от наших копыт. Реки широки, и переправы отнимают время. А ежели мы обременены богатым ясырем, скотом и добром, летняя грязь и болота становятся гибелью для нашего отхода.

Хан встал и медленно прошёлся перед затихшим Диваном, который всё ещё не понимал, зачем хан решил рассказать прописные истины, впитанные ими с молоком матери.

— Мы поступим иначе. Мы дадим им успокоиться. Пусть мальчишка-князь продолжает играть в святого. Пусть бояре в Москве режут друг другу глотки, уверовав, что опасность миновала. Пусть урусы соберут урожай в свои амбары, дабы нам не пришлось искать хлеб. Мы ударим зимой.

В глазах старых, опытных казанских беков вспыхнуло понимание. Зимний поход — это предприятие страшное, рискованное, но если он удаётся, его плоды превосходят любые ожидания.

— Итиль* скуёт льдом, — хан простёр руки, словно обнимая великую реку. — И эта ледяная гладь станет нашей главной дорогой! Широкий, ровный, гладкий шлях, проложенный самой природой прямо в сердце вражеских земель. Нам не нужны будут броды и паромы. Мы не увязнем в лесных болотах.

(*Итиль/Едиль — Волга,