Царь. Книга 3 - Никита Хорошев

Сафа-Гирей повернулся к Чуре:

— Готовьте подковы для коней с острыми зимними шипами, дабы они не скользили по льду. Приготовьте войлок. Мы обмотаем копыта наших скакунов толстым войлоком, чтобы они ступали по ледяному панцирю Волги бесшумно, как духи ночи! Мы пройдём десятки фарсахов во тьме, и ни один дозорный на вражеских заставах не услышит стука копыт, покуда мы не окажемся под их деревянными стенами!

Воодушевление начало охватывать Диван. Воины живо представляли себе эту картину: тысячи всадников-теней, скользящих по замёрзшей реке под покровом метели.

— Лес обнажится, — продолжал плести свою стратегию хан. — Листва опадёт, и гяурам негде будет укрыть свой скот и свои семьи. На белом снегу беглецы видны как на ладони. Мы возьмём их тёпленькими, прямо из изб, растерянных и полусонных.

— А ясырь, мой хан? — подал голос один из крымских огланов, что не раз ходил в зимние набеги. — Гнать пеших невольников по глубокому снегу — верная потеря половины полона от мороза и усталости.

— Мы не будем гнать их пешком, — отрезал Сафа-Гирей. — Мы заготовим тысячи лёгких саней. Сани по снегу и льду идут быстро, не отягощая коней. Мы погрузим в них награбленное добро, зерно, пушнину и связанный ясырь. Наш отход по замёрзшим рекам будет стремителен, как полёт сокола! Никакие полки воевод Москвы не угонятся за санным поездом на льду!

Хан выхватил из ножен свой великолепный кылыч, чьё лезвие, покрытое узорами дамасской стали, зловеще блеснуло в свете факелов.

— Мы ударим по Нижнему Новгороду не для того, чтобы брать его каменный кремль. Мы обойдём его ледяными руслами! Мы рассыплемся чамбулами по Балахне, Гороховцу, ударим на Кострому и Галич! Мы вырежем их заставы, дотла сожжём посады и заберём всё живое. Зима станет нашим союзником, а их — саваном!

Он поднял клинок над головой.

— Готовьте людей! Скупайте тёплые овчины, вялите мясо, готовьте сани и войлок. Пусть кузнецы куют зимние подковы день и ночь. Мы выступим, когда первые крепкие морозы скуют реки. И мы покажем Москве, что бывает, когда они доверяют свою судьбу Шайтану в обличье ребёнка! Во имя Аллаха Всемилостивого, мы обрушим на них гнев Казани!

— Аллаху Акбар! — единым, громовым рёвом отозвался Диван. Десятки сабель со звоном покинули ножны, взметнувшись к деревянным сводам палаты. Словами возвеличивая своего господа, глаза полководцев горели алчным огнём. План хана был безупречен. Он обещал богатство, славу и реки вражеской крови, пролитой на белый снег, так почему бы не сделать это во имя чего-то более духовного?

Сафа-Гирей опустил саблю и медленно, с достоинством вернулся на своё место. Внешне он казался воплощением ярости и уверенности, но внутри его холодный ум продолжал расчёт. Он понимал, что этот поход — не просто набег ради добычи. Это стратегический удар. Уничтожив экономику поволжских уездов Руси, угнав тысячи рабочих рук, он на десятилетия подорвёт способность Москвы собрать новую армию для наступления на Казань. Он обезопасит свои границы и окончательно утвердит свой авторитет среди казанской знати, которая всё ещё могла тайно перешёптываться по углам.

А мальчишка в Москве… Пусть сидит в своих палатах, пусть играет в святого. Шайтан обманчив, он даёт иллюзию силы перед тем, как низвергнуть свою жертву в пропасть. Сафа-Гирей был уверен: когда казанская конница призраками вынырнет из снежной мглы под стенами его городов, никакие чудеса не спасут их от стальных клинков правоверных.

Зима будет кровавой. И эта кровь обернётся золотом для Казани.

Глава 22

Пыль, густая, едкая, цвета выжженной солнцем глины, стояла над Диким полем непроницаемой пеленой. Она забивалась в ноздри, скрипела на зубах, оседала серым налётом на влажных от пота конских крупах и на воронёных звеньях кольчуг. Великая орда пришла в движение. Степь стонала под тяжестью десятков тысяч копыт, скрипом неисчислимых арб и глухим, гортанным гомоном воинов, растянувшихся от горизонта до горизонта.

Сахиб Герай, повелитель Крымского юрта, потомок великого Чингисхана, ехал во главе этого нескончаемого потока на рослом, тонконогом персидском жеребце светлой масти. На хане был надет лёгкий, но неимоверно прочный бехтерец стамбульской работы, где стальные пластины, покрытые тончайшей золотой насечкой с сурами из Священного Корана, переплетались с мелкой кольчужной вязью. Поверх доспеха струился халат из тёмно-красного бурского шёлка.

Его смуглое, породистое лицо с правильным, хищным изгибом носа и густой, тронутой едва заметной сединой бородой оставалось бесстрастным, словно высеченным из тёмного мрамора. Но в глубине чёрных, проницательных глаз полыхал скрытый, сжигающий изнутри огонь неутолённой жажды.

Сахиб Герай смотрел на север.

Туда, где за бескрайними ковыльными просторами, за речными бродами и тёмными лесами лежали сытые, богатые земли Московского улуса. Каждый мускул его тела, каждый инстинкт степного владыки тянул его именно туда. Туда же невольно косили глаза его мурзы и простые нукеры. Веками этот путь был для них дорогой за славой, серебром и невольниками. Там, на севере, лежала их законная добыча.

Но вопреки зову крови, вопреки здравому смыслу, который вопил о том, что Русь сейчас уязвима как никогда, огромное войско неумолимо двигалось на запад. К берегам Днестра. В непокорную страну Кара-Богдан, которую неверные гяуры называли Молдавией.

У Сахиб Герая не было выбора.

Грозный фирман, скреплённый изящной, витиеватой тугрой повелителя правоверных, султана Сулеймана, не терпел возражений. Властитель Блистательной Порты, тень Аллаха на земле, повелел своему крымскому брату, считай — вассалу, явиться со всей ордой, дабы покарать строптивого молдавского господаря Петра Рареша. И ослушаться этого приказа значило потерять всё: трон, жизнь, будущее своего рода. Сулейман не прощал своеволия, даже личным друзьям.

Сахиб Герай знал это лучше кого бы то ни было, ибо годы его юности прошли не в пыльных кочевьях, а в сказочном великолепии Стамбула.

Стук копыт по сухой земле навевал воспоминания, унося мысли хана далеко от душной степи. Он закрыл глаза на краткий миг, и перед внутренним взором предстали мраморные террасы дворца Топкапы, утопающие в ароматах цветущих роз и жасмина. Он вспомнил прохладный бриз с Босфора, крики чаек над синими водами Золотого Рога и неспешные, полные глубокой мудрости беседы в тени кипарисов.

Там, в столице мира, он обрёл то, чего были лишены многие степные владыки — утончённость ума. Он не был дикарем, жаждущим лишь крови и грабежа. Сахиб Герай читал персидские стихи Хафиза и Саади, разбирался в тонкостях шариата, знал толк в архитектуре и музыке. Именно там, в юности, он сблизился с Сулейманом, тогда ещё наследником престола. Они вместе охотились в лесах Румелии, вместе постигали науку управления империей. Сулейман называл его братом, ценил его острый ум и гордую осанку.

Вернувшись в Крым, а затем и взойдя на престол, Сахиб Герай