Наследник дона мафии - Тала Тоцка

Лежу и глажу лицо. Осторожно, как будто там не кожа, а тончайшая бумага, которую легко можно порвать.

Лоб. Скулы. Нос. Подбородок. Все еще мое. Но уже ненадолго.

Хочу запомнить, как у меня изгибается бровь. Насколько закруглен кончик носа. Щупаю подбородок.

Вдруг становится страшно, что потом, после всего, я не смогу вспомнить себя, настоящую.

И почти до истерики, когда думаю, что я всегда смогу зайти на страничку Светланы в соцсетях. Когда у нее отрастут волосы…

Срываюсь с кровати, иду в ванную. Свет включается автоматически, и я смотрю на себя в зеркале.

Именно это лицо, именно эти скулы, лоб, виски целовал Феликс. А я и это не могу себе оставить…

На краю зеркала лежит фломастер, которым отмечают график уборки. Беру его и медленно пишу по поверхности зеркала. Прямо над своим отражением.

Милана.

Упираюсь лбом. Глажу рукой холодное стекло, прижимаюсь щекой.

— Прости меня, — говорю, захлебываясь слезами, — прости.

Стираю надпись губкой.

Выключаю свет и ухожу обратно в кровать. Просто лежу, уставившись в потолок.

Мне нужна инъекция Аверина. На пожизненно. До конца своих дней.

Но Костя уехал, пообещал передавать приветы через доктора. Обещал приехать, как только будут готовы документы.

Мы попрощались быстро, Аверин спешил, а меня забирали на обследование. И меня до сих пор не покидает чувство недосказанности.

Или это оттого, что завтра меня начнут менять?

*Об эликсире «молодости» упоминается в книге «Жестокая свадьба»

Глава 30

Милана

У меня появилась соседка по палате. Ее зовут Мерьем, но настоящее это имя, или такое как моя Айше, я не знаю. Она представилась как Мерьем, я сделала то же самое.

Сначала ее поселили в другую палату, но там сломалась душевая кабина. Азиз-бей спросил, не буду ли я против, если Мерьем поселят со мной. Временно.

Я не видела, какой Мерьем была ДО, ее перевезли ко мне уже после операции. Ее лицо в таких же бинтах, и я подозреваю, что какой она будет ПОСЛЕ, я тоже не узнаю. Нас потом снова расселят.

Мне настолько надоело одиночество, что я даже обрадовалась. Мерьем как будто тоже. Тем более, мы особо друг друга не напрягаем.

Мы общаемся на английском, и по акценту слышно — он для нас обеих неродной.

Мы не говорим о прошлом, ни о чем друг друга не спрашиваем, не делимся секретами. Просто общаемся — о погоде, о еде, о новостях.

Уже прошла неделя, как меня прооперировали.

Доктор Азиз-бей результатами доволен, а мне пока тяжело судить. Мое лицо забинтовано, под повязками синюшные отеки. Так что я стараюсь туда не заглядывать.

Волосы покрасили только вчера, ресницы и брови еще не трогали — как снимут повязки, так и покрасят.

Все контакты с персоналом сведены к минимуму. Азиз-бей с самого начала сказал, что чем меньше мы будем общаться с медработниками, тем безопаснее.

Никаких имен, никаких разговоров — только процедуры и уход. Нам даже постель перестилают, когда мы на прогулке, чтобы не пересекаться с персоналом.

Я за все время видела всего двоих. Похоже, они и медсестры, и санитарки в одном лице. Они делают уколы, ставят капельницы. Они же приносят еду, меняют белье и убирают в палате.

Я каждый день хожу гулять на террасу — это разрешено. Территорию клиники покидать нельзя, но сосны, свежий воздух и море вдалеке создают иллюзию, что жизнь вернулась почти в нормальное русло.

Здесь море совсем другое, оно не похоже на Индийский океан. Не такое… дикое.

Но возможно от этого у меня каждый раз так давит в грудной клетке.

Мне не хватает той дикости. Или всего одного дикаря. Моего. Любимого…

Каждый день мы смотрим местные новости — на общем экране в холле. Там целыми днями крутят турецкие телеканалы.

Последние несколько дней везде одно и то же — лесные пожары, паника, срочная эвакуация отелей по побережью. От нас недалеко, километров сто, может, чуть больше.

Сегодня Азиз-бей выглядит особенно озабоченным. Обращается к нам обеим.

— Айше-ханум, Мерьем-ханум. Возможно, нам придется эвакуироваться. Соберите все ценные вещи и держите при себе. Не волнуйтесь, у меня все готово, я перевезу вас в свою городскую клинику в вип-палату. Там отдельный бокс, вас никто не потревожит.

«Городская» означает официальная. Эта, в которой мы, не то, чтобы подпольная. Скажем, вип в десятой степени. С соответствующим ценником.

У меня только один действительно ценный багаж — футляр с махром. Он лежит в сейфе, в хранилище в цокольном помещении клиники.

В палату входит медсестра со стопкой чистого постельного белья.

— Да только же меняли, — капризно складывает на груди руки Мерьем. — У меня голова болит!

— Прошу прощения, ханум, — вежливо кланяется женщина. Встаю с кровати, уступая место.

— Начните с моей постели, я пока спущусь в подвал.

Спускаюсь по лестнице на нижний уровень. В цокольном этаже в конце технического коридора находится небольшое хранилище — за бетонной перегородкой металлическая дверь, внутри несколько ячеек.

Мне не надо записывать код, я его запомню на всю жизнь. Это день моей свадьбы с Феликсом…

Набираю код, достаю из ячейки футляр с украшениями. Мой махр.

Внезапно где-то снаружи визжат тормоза. Глухо хлопает дверца машины.

Закрываю ячейку, выхожу из хранилища. Но что-то внутри не дает подняться по ступенькам. Что-то останавливает.

Мужские голоса слышны через открытое на проветривание окно, расположенное в самом верху цоколя.

Ледяной страх скручивается узлом в животе, и я влипаю в бетонную стену. Распластываюсь. Впечатываюсь спиной.

Потому что звучат они на беглом итальянском.

— Никого в живых не оставлять. Дон Винченцо приказал все сжечь к ебеням.

Холод из живота поднимается до горла.

Они нашли меня. Они пришли меня убить.

Вечная Аполлинария…

Я отступаю, ползу по стене, совсем не соображая, куда. Под ногами что-то хрустит, я в ужасе замираю.

Внезапно раздается сухой треск, и я понимаю, что это выстрел. Потом еще один. За ним доносится сдавленный крик.

Всхлипываю. Зажимаю рукой рот.

Они сейчас всех убьют. Из-за меня. И доктора Азиза, и медсестер, и Мерьем. Может здесь есть охранники, повара, их тоже убьют. Я должна выйти, это нечестно…

Спиной наталкиваюсь на металлическую дверь. Инстинктивно нащупываю ручку, резко дергаю.

Дверь поддается. Ныряю внутрь, и она сама захлопывается.

Меня сразу окутывает холодом. В помещении темно, слышен тонкий гул. В нос бьет специфический стерильный запах.

Ощупываю стены — они металлические, и меня пробивает. Боже, это же