Ивáнова бегство (тропою одичавших зубров) - Михаил Владимирович Хлебников

просто малограмотно. И желать создать средоточие, а начинать разгоном – нечутко. Пусть он даст сам что-нибудь положительное, а потом уже махает и мечом, и дубиной. Не раньше. Выходит похвальба преждевременная».

Счет к Иванову дополнен воспоминанием о недавнем «хамским» высказывании Георгия Адамовича в адрес самого поэта. В апреле 1927 года критик в «Звене» разбирал поэтическую подборку в № 31 «Современных записок». В ее составе были стихи как Георгия Иванова, так и Бальмонта. К другу Адамович отнесся объективно:

«У Георгия Иванова в прелестном первом стихотворении образы несколько слащавые, почти щепкино-куперниковские, спасены “дыханием”, которое нельзя подделать и которому нельзя научиться. Главное – налицо, а о мелочах не хочется спорить.

Не было измены. Только тишина.

Вечная любовь – вечная весна.

……………………………

Голубое море у этих детских ног,

И не было измены, видит Бог!

Только грусть и нежность, нежность вся до дна.

Вечная любовь, вечная весна.

Третье стихотворение, неврастеническое, которое можно было бы назвать “Invitation au suice” – хорошо и в мелочах».

По поводу Константина Дмитриевича сказано лапидарно и исчерпывающе: «О стихах К. Бальмонта лучше всего промолчать».

Такое прощать было нельзя. Бальмонт хозяйственно совмещает образы двух недружественных Георгиев. 31 августа 1929 создается большое стихотворение с хорошим ярким названием «Гаденыши»:

Спит он чутко, спит он будко,

Петербургская малютка,

Спит, а сам тревожно дышит, —

И во сне статьи он пишет.

Не похвалит в них Шмелева:

Петербургского ль он крова?

Петербургских ли он сплетен?

Нет? Так нам он незаметен.

Не похвалит и Бальмонта,

А для пущего афронта

Средь пиитов хвалит рака,

Мандельштама, Пастернака.

Ах, находчивый вострушка,

Петербургская лягушка,

Он построит речь медову,

Устремляясь к Милюкову.

Милюков же наш папаша,

Прямо мудрости есть чаша,

Приближает, сладко млея,

Петербургского лакея.

Тут и «Новости» не новы,

Очень стары Смердяковы,

Взор их мутный запорошен,

Тон их речи нудно-тошен.

И Георгии нам эти!

Чей помет вы? Чьи вы дети?

Вы – развратного мгновенья —

На минутку – привиденья.

Возникает вопрос: насколько Бальмонт был вообще знаком с политическими взглядами «посредственного стихотворца и развязного журналиста»? Ответ мы найдем в тех же письмах к Дагмар Шаховской. Вот отрывок из письма княгине от 5 ноября 1922 года, написанного на этот раз «в сумерках»:

«Я, кажется, не писал Тебе, что дня два тому назад у меня был петербургский молодой поэт Георгий Иванов. Он рассказывал много интересного о Петербурге и Москве. Oн глубоко убежден, что дни коммунистов уже сочтены, что правят сейчас в России не коммунисты, а “нэпманы”, и что это целая лавина. О Москве он говорил, что там такое движение, такое обилие автомобилей и магазинов, что после Москвы Берлин кажется сонным».

Нужно сказать, что Иванов, еще будучи в Советской России, делал подобные прогнозы. Незадолго до смерти Ходасевич в очередной раз вспоминал о своей жизни в петроградском Доме искусств в одноименном очерке:

«Раз в неделю приходил парикмахер, раскидывавший свою палатку в той же ванной, и тогда тотчас образовывался маленький клуб из бреющихся, стригущихся и ожидающих очереди. Пришел парикмахер и в самый тот день, когда начался штурм Кронштадта. Георгий Иванов, окутанный белым покрывалом, предсказывал близкий конец большевиков. Я ему возражал. Прибежала молодая поэтесса Ирина Одоевцева, на тоненьких каблучках, с черным огромным бантом в красновато-золотых волосах. Повертелась, пострекотала, грассируя, – и убежала, пообещав подарить мне кольд-крему. Кольд-крема этого, впрочем, я и по сей день не дождался… О, люди!»

Вскоре Бальмонт вновь пересекается с «молодым петербургским поэтом». Из письма Шаховской 17 ноября того же года, написанного в восемь часов вечера:

«Было у меня немного: М-ме Эльяшевич (тип дамы- патронессы), три молодых поэта, Георгий Иванов, Жибер и Владимиров… Г<еоргий> Иванов, пишущий книгу о Гумилеве, надеется устроить вечер своей поэзии. Я ему рассказал, что это такое».

Можно заключить, что разговоры о Гумилеве неизбежно касались и политических вопросов, учитывая обстоятельства гибели старшего друга Иванова. К тому же предыдущий разговор велся на привычную многолетнюю эмигрантскую тему – предопределенного судьбой и эмигрантскими расчетами скорого краха коммунистов. Явно, что Иванов высказался на острые темы, позволил тем самым Бальмонту составить представление об его взглядах. Иными словами, взгляды молодого поэта не совпадали с леволиберальными установками «Последних новостей». Еще одним показательным маркером служило то, что сам Иванов в те годы старался избегать политической определенности. Если нечто и всплывало, то оно носило точечный, несистемный характер. К примеру, за год до эмиграции в сентябре 1921 года Иванов в издательстве «Петрополис» выпускает сборник «Сады». В качестве места издания значится Петербург. Учитывая, что буквально за несколько дней до этого 26 августа расстреляли Гумилева, – жест Иванова достаточно красноречивый и дерзкий.

Весной 1927 года Владимир Маяковский отправляется в политико-поэтический тур по Европе. Он побывал в Польше, Чехословакии, Германии и Франции. Отчет о поездке «Ездил я так» помещается в № 5 «Нового Лефа». Как всегда, с пролетарской прямотой поэт рассказывает о своем успехе в Праге:

«Подписывал всем – от людей министерских до швейцара нашей гостиницы.

Утром пришел бородатый человек, дал книжку, где уже расписались и Рабиндранат Тагор и Милюков, и требовал автографа, и обязательно по славянскому вопросу: как раз – пятидесятилетие балканской войны. Пришлось написать:

Не тратьте слова́

на братство славян.

Братство рабочих —

и никаких прочих».

Во Франции успех оказался не столь очевидным. 7 мая в Париже Маяковский выступал в кафе «Вольтер». Акция была организована «Союзом советских организаций в Париже». На нее пришли не только поклонники Маяковского, что придало встрече по-настоящему живой характер. Лидия Сейфуллина вспоминает об этом в некрологе «Ненавидевший врагов революции»:

«Маяковский – не гнущийся, упорный, остро ненавидевший врагов революции – вот каким я представляю сейчас его себе.

Таким я видела его во время поездки за границу – во Францию. Легко представить, какой злобной желчью и ложью были проникнуты статейки белогвардейских листков из реакционной прессы, отмечавшие приезд Маяковского в Париж.

Но главный “сюрприз” эмигрантщина решила преподнести Маяковскому в день его публичного выступления.

Для выступления было снято одно из кафе. Эмигранты собрались на площади около кафе, и когда Маяковский начал читать свои стихи, белогвардейцы подняли невероятный шум; криками, воем и свистом они старались заглушить голос поэта.

Эта какофония однако не