Игры Ариев. Книга четвертая - Андрей Снегов

— Ей ты тоже побег предлагал? — тихо спросил Юрий.

— Предлагал, — признался я, отводя взгляд. — Но она не захотела. Раненые, ответственность целителя, арии так не поступают… Все эти высокие слова о долге и чести. О том, что она не может бросить тех, кто нуждается в ее помощи. Что она дала клятву исцелять, а не бежать при первой опасности.

Я вздохнул и с тоской посмотрел на звезды, пытаясь прочитать в их россыпи правильное решение. Но небо молчало, безразличное к человеческим страданиям и сомнениям.

— Мы не очень ладим в последнее время, — тихо произнес я после долгой паузы, проговаривая вслух то, о чем раньше молчал.

— Любовь прошла, завяли маки? — спросил Юрий с усмешкой, пытаясь разрядить обстановку.

— Не прошла, — покачал я головой, подбирая слова, пытаясь объяснить то, что сам не до конца понимал. — Просто она изменилась. Раньше между нами была страсть — яркая, обжигающая, всепоглощающая, как пожар в степи. Мы не могли наглядеться друг на друга, не могли оторваться друг от друга, каждое прикосновение было как электрический разряд. А теперь… Теперь это что-то другое. Более глубокое, но менее яркое. Привычка вместо страсти. Нежность вместо огня. Привязанность вместо безумия. И Лада предложила мне уйти одному, если я хочу… Сказала, что не будет меня удерживать…

— Но это не мешает вам каждую ночь…

— Свят! — резко перебил его Юрий, и в его голосе прозвучала сталь. — Будь другом — заткнись!

Я перевел взгляд с одного друга на другого. Настал момент истины. Сейчас решится наша судьба — останемся мы в Крепости, чтобы встретить смерть, или уйдем к апостольникам, чтобы получить шанс на жизнь.

— Вы готовы уйти? — спросил я прямо и посмотрел сначала в глаза Святу, а затем перевел взгляд на Юрия. — Прямо сейчас? Этой ночью? Не оглядываясь назад.?

Ростовский медленно покачал головой. Через связь я почувствовал твердость его решения — непоколебимую, как скала, неизменную, как восход солнца.

— Нет! — твердо ответил он, и в его голосе не было ни тени сомнения. — Это не по чести. Дезертировать — значит предать всех, кто остается. Предать тех, кто верит в нас, кто сражается рядом с нами, кто полагается на нашу силу. Я не могу так поступить. Не могу запятнать свое имя, имя своего Рода, память своих предков.

Он говорил абсолютно искренне. Честь для него была не пустым звуком, не красивым словом для прикрытия трусости или корысти. Это был стержень, на котором держалась вся его личность. Кодекс, которым он жил и готов был умереть. И он не мог поступиться им, даже чтобы спасти собственную жизнь. Даже зная, что это решение может стоить ему ее.

Я понимал его. Более того — уважал его выбор, даже не соглашаясь с ним. Именно такие люди, как Юрий Ростовский, делали Империю сильной. Не хитрые политики, не интриганы и не манипуляторы. А арии, для которых честь дороже жизни, слово дороже золота, а верность — превыше всего.

— Я тоже останусь! — тихо, но твердо сказал Свят после недолгого колебания. — Уж если Юрий не боится…

Через связь я почувствовал, что его решение далось труднее, чем Юрию. Свят боялся — боялся Тульского, боялся смерти, боялся того, что ждет нас впереди. Страх был реальным, осязаемым, почти физическим. Но страх потери чести оказался сильнее страха смерти.

Переубедить друзей мне не удастся. Я понял это столь же ясно, сколь ясной была эта по-летнему теплая ночь. Их решения были приняты. Окончательно и бесповоротно. Никакие мои аргументы, никакие угрозы, никакие мольбы не изменят их выбора.

Я молчал и смотрел на опостылевший мне рисунок созвездий, пытаясь составить слово «Жизнь» из слова «Смерть». Но буквы не складывались, как ни старайся. Не было между этими словами ничего общего, кроме неизбежности.

Мы все знали, что остаемся, чтобы умереть. Может, не завтра. Может, не через неделю. Но смерть уже стояла за нашими спинами, терпеливо ожидая своего часа, точа косу. Я видел ее отражение в глазах друзей, чувствовал ее холодное дыхание на затылке, слышал ее тихий смех в шелесте листвы.

И потому мне хотелось каждую минуту пить залпом, пить до самого дна, не оставляя ни капли. Жить так, словно это последний день. Смеяться так, словно завтра не наступит. Любить так, словно это последний раз.

Время вдруг стало драгоценным — каждая секунда, проведенная с друзьями, каждое их слово, каждый взгляд. Все это могло оборваться в любой момент, исчезнуть, как исчезает утренний туман под лучами солнца, раствориться, не оставив следа. И я хотел запомнить это. Запечатлеть в памяти навсегда — эту ночь, это небо, эти лица, эти голоса.

— Значит, остаемся зимовать⁈ — хмуро спросил я, но затем улыбнулся — широко, по-мальчишески, отгоняя мрачные мысли прочь, как назойливых мух.

Я резко вскочил на ноги, схватил Свята за шею одной рукой, Юрия — другой, и вместе с ними бросился в воду. Холодные струи ударили по разгоряченному телу, вышибив дух и заставив сердце колотиться быстрее, прогоняя остатки тяжелых мыслей.

— Это не честно! — кричал Свят, пытаясь высвободиться из моих рук и одновременно утопить меня. — У тебя на две руны больше! Нечестная игра!

— Все честно! — возразил Юрий, нырнул под воду с грацией выдры, одной рукой утопил Тверского, а другой толкнул меня в грудь с такой силой, что я потерял равновесие и рухнул в воду лицом вперед.

Мы боролись, смеялись, топили друг друга, забыв обо всем на свете — о Тульском, о войне, о смерти, о завтрашнем дне. Вода была холодной, но мы не чувствовали холода. Мы были живы. Мы были вместе. Мы были свободны. И этого было достаточно для счастья.

Но даже сквозь смех и радость, даже сквозь опьянение моментом и иллюзию беззаботности у меня на глазах проступали слезы.

Это была ночь прощания.

Глава 16

Смерть наступает на пятки

Боль ворвалась в сознание подобно урагану, захлестывая яростью и отчаянием, вырывая из цепких объятий сна. Острая, пронзительная, невыносимая — она прошла через связь как раскаленный клинок, оставляя после себя пустоту и оглушающую тишину. Я почувствовал, как что-то оборвалось внутри, словно лопнула натянутая до предела струна.

Я вскочил со своего ложа и схватил меч раньше, чем успел