Игры Ариев. Книга четвертая - Андрей Снегов

Юрий медленно поднялся и обвел взглядом всех присутствующих — медленно, внимательно, словно запоминая лица. Потом посмотрел прямо в глаза Тульскому. Через связь я почувствовал его решимость — холодную, твердую, непоколебимую как скала. Он собирался сделать что-то безумное, но остановить его я не успел.

— Я готов, — уверенно заявил Ростовский, и его голос прозвучал как удар колокола в тишине. — При условии, что вы и большинство кадетов поддержат союз с Новгородской. Я готов взять на себя ответственность за переговоры, готов возглавить объединенную команду трех Крепостей. Но только если это будет воля большинства.

Комната взорвалась.

Шум, гвалт, возмущенные крики — все слилось в единый хаос. Шкловский выхватил меч, но Снятинский удержал его, схватив за руку. Туровский вскочил со своего места, опрокинув скамью. Горица что-то кричала, пытаясь перекричать остальных. Аскольд попятился к стене, готовый в любой момент активировать руны.

— Предатель!

— Убийца!

— Как ты смеешь!

— Вон отсюда!

Оскорбления летели со всех сторон, но Юрий стоял спокойно, не реагируя на крики. Мы со Святом одновременно поднялись и сделали шаг вперед, встав по обе стороны от него — молчаливая демонстрация поддержки. Это немного остудило самых горячих — никто не хотел сражаться с тремя сильными рунниками одновременно.

Тульский сидел неподвижно, глядя на Ростовского. Они смотрели друг другу в глаза — убийца Бояны и жаждущий мести, два человека, связанные кровью и ненавистью. Ярослав стал мрачнее тучи, на скулах заиграли желваки — казалось, что я слышу скрежет его стиснутых зубов.

Внезапно Тульский поднял правую руку, призывая всех к молчанию. Шум постепенно стих, хотя напряжение осталось — плотное, вязкое, готовое взорваться в любой момент.

— Что именно ты предлагаешь? — спросил Ярослав, и от его интонации по моей спине побежали мурашки — голос был слишком спокойным, слишком ровным, слишком мягким. — Я должен покинуть пост командира и назначить вместо себя тебя? Убийцу моей невесты? Человека, которого я поклялся уничтожить?

— Вече, — коротко ответил Юрий, не отводя взгляда. — Мы должны провести Вече, чтобы все кадеты сделали выбор. Настоящий выбор, не навязанный страхом или принуждением. Если большинство выскажется за союз с Новгородской, я готов занять твое место и провести переговоры. Если против — все останется так, как есть, и мы будем сражаться до конца.

Вопреки моему ожиданию, новая волна ругани не началась. Все молча смотрели на Тульского, ожидая его реакции.

Ростовский сделал ход конем, фактически воззвав к древнейшим обычаям наших предков. Вече — народное собрание, где имел значение голос каждого. Коллективная воля ариев — закон. Для всех. Даже для князя. Даже для апостольного. Отказаться от Вече означало признать себя тираном, поправ священные традиции.

Тульский медленно поднялся, опираясь ладонями о стол. Его движения были осторожными, словно каждое из них причиняло боль. Он обошел стол, остановился в шаге от Юрия. Они были почти одного роста, и теперь смотрели друг другу прямо в глаза.

— Ты сделал предложение, от которого сложно отказаться, — наконец произнес Тульский. — Вече… Древний обычай, который никто не смеет нарушить. Умно. Очень умно, княжич Ростовский. Ты загнал меня в угол, не оставив выбора.

Ярослав отвернулся и медленно вернулся к своему месту. Опустился на стул с тяжелым вздохом человека, несущего непосильную ношу.

— И я не отказываюсь, — продолжил он, массируя виски. — Но мне нужно время, чтобы обдумать это предложение. Обдумать все последствия, все варианты. Мне и нам всем. Это слишком важное решение, чтобы принимать его сгоряча.

Тульский медленно оглядел всех присутствующих. В его глазах больше не было ярости — только бесконечная усталость.

— Совещание окончено, — медленно произнес он, словно каждое слово давалось ему с трудом. — Идите. Взвешивайте все за и против. Решайте, что для вас важнее — гордость или жизнь, честь или выживание. Обсуждайте между собой, но кадетам пока ни слова. Пусть о Вече даже не думают. Соберемся через сутки и проголосуем. Сначала в узком составе — только командиры. И если большинство поддержит идею Вече… Что ж, значит, так тому и быть.

Он поднялся, давая понять, что разговор окончен.

— А сейчас все свободны! Все, кроме…

Он обвел взглядом комнату и остановился на мне.

— Кроме князя Псковского. Олег, задержись. Нам нужно поговорить.

Шум поднялся снова — все начали подниматься с мест, направляясь к выходу. Агрессии по отношению к себе или Ростовскому я не чувствовал, но на всякий случай сопровождал взглядом Юрия, пока он не скрылся за дверью вместе со Святом.

Когда последний командир покинул комнату, и мы остались вдвоем, Тульский указал на скамью напротив себя.

— Садись, — предложил он.

В его голосе не было враждебности. Только усталость. Бесконечная, всепоглощающая усталость. Я опустился на лавку, внимательно наблюдая за Ярославом. Некоторое время мы молчали. Тульский смотрел в окно, где уже сгущались вечерние сумерки. Октябрьские дни стали совсем короткими, и темнота наступала быстро, накрывая мир черным саваном.

— Ты никого не убил во время штурма Крепости Росавского, — наконец произнес Тульский, не поворачивая головы. — Ни одного человека. Стоял в стороне, пока другие проливали кровь. Почему?

— Настроения не было, — я пожал плечами, не видя смысла придумывать фальшивые объяснения.

— Настроения? — Тульский повернулся ко мне, и на его лице появилась кривая усмешка. — А у твоих друзей настроение было? Святослав получил свою четвертую руну. Ростовский тоже не остался в стороне. А ты стоял и смотрел. Так?

— Они друзья, а не рабы — каждый сделал свой выбор…

— Выбор, — повторил Тульский, словно пробуя слово на вкус. — Интересное слово. А каков твой выбор, Олег? На чьей ты стороне? На их или на моей? На стороне твоих друзей или на стороне командира, которому ты поклялся служить?

Я посмотрел ему прямо в глаза, не пытаясь лукавить.

— На своей, — честно ответил я. — Я всегда был и буду на своей стороне. У меня есть цель, и я иду к ней. Все остальное — временные союзы, необходимые компромиссы, вынужденные решения.

— По крайней мере, ты честен, — Тульский откинулся на спинку стула, и дерево жалобно скрипнуло под его весом. — Это я ценю. В отличие от Шкловского с его подхалимажем