Игры Ариев. Книга четвертая - Андрей Снегов

Он наклонился вперед, и в его глазах появилась угроза.

— Пора определиться, Олег. Окончательно и бесповоротно. У тебя есть сутки. Ровно сутки, чтобы решить — со мной ты или против меня. И не забывай…

Он поднял руку, и на запястье вспыхнули шесть рун, озарив комнату золотым светом.

— Не забывай, что ты дал мне Клятву Крови. Долг, который я могу потребовать в любой момент. И если ты предашь меня, если встанешь на сторону Ростовского… Я потребую уплаты долга. Полностью. До последней капли крови.

Угроза повисла в воздухе, ощутимая как лезвие у горла. Я знал, что он не шутит. Клятва Крови была священной, и нарушить ее означало навлечь на себя проклятие. Но и выполнить ее, предав друзей…

— Я помню о долге, — спокойно ответил я, поднимаясь. — И выполню его, когда придет время. Но это не значит, что я буду слепо следовать за тобой в пропасть!

— Посмотрим, — Тульский тоже встал. — Посмотрим, что ты решишь. А теперь иди. И подумай хорошенько. Потому что от твоего выбора зависит не только твоя судьба, но и судьба твоих друзей.

Последние слова прозвучали как удар хлыста. Я развернулся к нему, и что-то в моем взгляде заставило его отступить на шаг.

— Если ты тронешь их… — начал я, чувствуя, как руны на запястье начинают пульсировать.

— Я ничего им не сделаю, — Тульский поднял руки в примирительном жесте и улыбнулся. — Если ты сделаешь правильный выбор. Но если предашь меня…

Я развернулся и вышел из комнаты, сдерживаясь из последних сил, чтобы не обернуться и не вызвать его на поединок прямо сейчас. Для меня это стало бы смертным приговором. В Крепости было слишком много его сторонников, готовых вмешаться или отомстить.

Спускаясь по лестнице, я думал о предстоящем выборе. Тульский загнал меня в угол ничуть не хуже, чем Ростовский — его. Клятва Крови против кровного братства. Долг против дружбы. Выживание против чести.

Глава 15

Ночь прощания

Ночь была теплой, почти летней — одной из тех редких ночей, когда северная осень будто забывает о своем суровом нраве. Воздух, напоенный запахом прелой листвы, свежей воды и ночных цветов, казался густым и вязким, его можно было черпать ладонями и пить, как вино.

Над нами раскинулось бездонное небо, усыпанное россыпью звезд — такое яркое и близкое, что казалось, протяни руку — и коснешься холодного сияния далеких светил. Млечный Путь тянулся серебристой дорогой от горизонта до горизонта, и я вспомнил древнюю легенду о том, что это путь, по которому души умерших воинов восходят в чертоги Единого. Путь, который предстоит проделать и мне.

Мы лежали на поляне у ручья на подстилке из прелых осенних листьев, которые шуршали при каждом движении и источали терпкий запах тления.

Через кровную связь я ощущал эмоции Свята и Юрия как свои собственные — это была особая близость, которую не понять тем, кто не связан узами крови. Мы были едины в этот момент, как никогда раньше — три отдельных сознания, сплетенные в одно целое невидимыми нитями.

— Почему все девушки из апостольных родов такие красивые? — спросил Свят, мечтательно глядя в бездонную глубину усыпанного звездами неба. — Я имею в виду не просто привлекательные. А именно совершенные. Словно сошли с рекламных подиумов….

Я усмехнулся, приподняв голову и оперся на локоть, чтобы видеть его лицо. Вопрос прозвучал неожиданно, но я прекрасно понимал, о чем он говорит. Визит троицы апостольных княжон неделю назад произвел впечатление на всех нас — даже на Ростовского.

— Наверное, потому, что апостольные князья веками брали в жены только самых красивых женщин, — ответил я, снова укладываясь на спину и глядя в небо. — Порода сформировалась, как у собак. Отбирали лучших, скрещивали с лучшими, а Игры выбраковывали неудачные экземпляры. Столетие за столетием. Вывели элиту — чистокровные линии, доведенные до совершенства.

Свят фыркнул, но промолчал, продолжая разглядывать созвездия. Юрий покачал головой, словно не до конца соглашаясь с моим циничным объяснением, но лучшего не нашел. Все понимали, что за красивыми лицами девушек скрывается жестокость и холодный расчет. Красота в нашем мире — такое же оружие, как меч или руны. Может быть, даже более опасное.

— Парни тоже писаные красавцы, — смущенно добавил Юрий после паузы, и я уловил в его голосе неуверенность, словно он стеснялся произнесенных слов.

Я невольно нахмурился. Мысль о том, что своей неординарной внешностью я обязан не только матери, но и апостольному князю Псковскому, человеку, чью фамилию ношу и которого мечтаю убить, вызывала у меня отвращение. Каждый раз, глядя в зеркало, я видел его черты — высокие скулы, прямой нос, волевой подбородок и холодные синие глаза. Я был его отражением, и это бесило меня больше всего остального.

— Ростовский⁈ — удивленно воскликнул Свят, резко приподнялся и уставился на Юрия широко раскрытыми глазами, в которых плескалось искреннее изумление. — Красивые парни, говоришь? Ты поэтому к девушкам не подкатываешь?

Я мгновенно подхватил тему, почуяв возможность разрядить обстановку перед серьезным разговором. Слишком много напряжения накопилось за последние дни, слишком много невысказанных страхов и тревог давило на нас, не давая дышать полной грудью. Нам всем нужна была разрядка — глупая, детская, но такая необходимая.

— Да, да, мы требуем пояснений! — поддержал я Тверского, переворачиваясь на бок и с притворной серьезностью глядя на обескураженного Юрия. — Немедленно! Это очень важная информация! От нее зависит наша безопасность!

Какое-то время Юрий растерянно переводил взгляд с моего лица на лицо Свята и обратно, пытаясь понять, шутим мы или спрашиваем всерьез. Мы изображали шок и возмущение, едва сдерживая смех. Наконец Ростовский не выдержал и заливисто рассмеялся, запрокинув голову. Его смех был заразительным — искренним, веселым, лишенным обычной сдержанности.

— Нет, у меня на вас не встает, хотя вы и голые! — выдавил он между приступами смеха, вытирая выступившие на глазах слезы. — И это при всей вашей неоспоримой красоте! Я священником хочу стать, а им запрещено делить ложе с женщиной…

— Делить ложе, — протянул Свят, передразнивая его высокопарный слог и закатывая глаза. — Слова-то какие! Прямо как из древней саги! Да ты рукоблудишь чаще, чем Псковский любится — какое служение Единому?

— Это не возбраняется! — не растерялся Ростовский, и