Три дома напротив соседних два - Роман Николаевич Ким

Офицер крикнул:

– Бей их! Стреляй!

В этот момент ефрейтор Ониси и рядовой Хамада вдруг схватили винтовки, щелкнули предохранителем и выстрелили.

Но они выстрелили не в китайцев, а в своего офицера, в командира их роты.

Приморские комментаторы[345][346]

(Из цикла «Урадзивосутоку»)

2 апреля 10-го года Тайсьо[347] в час дня все янки – все поголовно – покинули порт Урадзио.

Я был в числе офицеров штаба экспедиционной армии, выделенных для проводов на Эгершельдской пристани. Мы стояли у самого причала, рядом с консулами, чехословацкими офицерами и партизанскими генералами.

Эвакуация походила на отъезд экскурсии УМСА[348]. Американцы, офицеры и солдаты, все вместе столпились на борту транспорта, кричали, свистели русским женщинам. Те стояли шпалерами сзади у пакгаузов, жевали резину, беспрерывно сморкались. Раздались прощальные гудки, женщины стали кидать через наши головы бутоньерки и серпантин. Штабные американцы нарочно изо всех сил выкручивали нам руки. Мы улыбались, стиснув зубы.

Без четверти пять пополудни меня вызвал полковник Исомэ. Наш автомобиль подъехал к зданию Приморского правительства. В вестибюле мы сняли манто, передали визитные карточки, нас провели сразу же на второй этаж, в кабинет председателя правительства. Полковник Исомэ вынул из портфеля бумагу, которая даже не была вложена в конверт, передал в руки. Тот прочитал, спокойно сказал:

– Ультиматум с трехдневным сроком? Консульский корпус знает об этом или нет?

Исомэ ответил:

– Да, да, через три дня ответ, обе стороны нужно всемерно, благоприятно…

Визит продолжался ровно четыре минуты.

Полковник Исомэ и я из одной провинции, из Фукуока, вместе работали до Сибири в Нагатачьо[349], до этого преподавали в Тоямской школе, поэтому я всегда с Исомэ говорю просто, без церемонии, распахнув ворот одежды.

Для меня ультиматум командующего армией был громом в синем небе. Сели в машину, я посмотрел на Исомэ:

– Зачем ультиматум? Сун-цзы[350] к черту? Опять дипломатия?

Исомэ усмехнулся:

– Не горячись. Так надо. Поймешь после.

В штабе армии подобралась группа почитателей Сун-цзы. Главным комментатором его учения был Исомэ. У Исомэ были все тринадцать томов «Бин-шу»[351], его коньком было толковать главы о «пяти делах, семи замыслах» и о «пути неожиданности». Когда после Блуме, Клаузевица и Жомини мы открыли книги Сун-цзы, мы его не знали в Военной академии, мы будто стали пить чистую, холодную воду после заграничного лимонада.

Мы наизусть, как из устава, выучили фразы из «Бин-шу». Из третьей главы «Подготовка нападения» – о том, что победа обеспечена, когда способный полководец не слушается государя, из восьмой главы «Девять чрезвычайностей» – о том, что «иногда по обстоятельствам приходится действовать без приказа государя», а в десятой – «Арена войны» говорится, что, если победа будет наверняка, можно открыть военные действия, несмотря на запрет государя. Сун-цзы прямо говорил, что командующий действующей армией, как у нас в Приморье сейчас, должен быть совсем независимым, совсем освобожденным от воли штатской власти.

Но лучше всего Сун-цзы учит принципу «цзи-дао» – «пути неожиданности», как обманывать врага четырнадцатью способами, как маскировать свои замыслы, как унижаться перед ним, идти на соглашение, сделать его сон спокойным, а потом, вдруг, стремглав, врасплох – трах! – наносить сокрушающий удар мгновенным шквалом и блеском молнии!

Исомэ две недели тому назад дал свой истрепанный экземпляр «Бин-шу» генералу Ои.

– Командующий, наверно, не открывал твоей книги. Иначе он не предъявлял бы ультиматума. Получается как у фехтовальных школ. Одна школа вызывает другую: готовьтесь, пожалуйста, к состязанию, мы подождем.

Исомэ ответил:

– Генерал прочел уже книгу и вернул мне. Он умеет читать и правильно толковать китайские тексты.

В десять вечера я по распоряжению начальника штаба генерал-майора Такаянаги объездил все казармы 42-го и 11-го пехотных полков, 4-го полка полевой артиллерии и 5-го саперного батальона. Солдатам перед вечерней поверкой по взводам сказали, что партизаны заключили тайное соглашение с американцами, часть американских войск осталась переодетая под Владивостоком около Седанки, русское командование готовит нападение, как в Николаевске, сегодня или завтра.

Все наши казармы уже были снабжены мешками с песком, солдатам дали походный паек. Я роздал ротным командирам карты города с красными и черными кружками – наши и русские казармы. Наши красные кружки замыкали во всех частях города в треугольники черные кружки.

Около одиннадцати ночи меня и майора Куримото послали на Тигровую гору. Как только стали подниматься со стороны залива на гору, сверху крикнули:

– Томарэ! Дарэ?[352]

Я замахал над головой электрическим фонариком быстро-быстро, стал приплясывать. Центральная высота в городе уже наша, без выстрела. Оказалось, наши час тому назад взобрались на гору, русским постовым сказали: ночное обучение; они торопливо ушли, оставив трехдюймовку.

Я стал у высокого флагштока, начал смотреть на город, длинную узкую гавань внизу, по цепям огней можно было отгадывать улицы. Прожектор с броненосца «Хидзэн» щупал вход в гавань.

Вспомнил, как в детстве был на Аманохасидатэ, смотрел с горы на бухту с длинным перешейком с соснами далеко внизу. На эту бухту смотрят необычным способом. Становятся спиной к бухте, нагибаются вперед, смотрят через широко расставленные ноги, небо идет вниз, бухта вверх.

Я принял эту позу, Куримото тоже, сказал: «ой, как замечательно, как при мертвой петле»; все, кроме часовых у орудия, тоже нагнулись, опираясь на винтовки. Мы все как будто молились кому-то в полночь.

Вернулся в общежитие чинов штаба, в гостиницу «Централь», все окна были темны, начальник штаба приказал не зажигать света в комнатах с окнами на Алеутскую и Светланскую, свет горел только в комнатах с окнами во двор, никто не спал. Ночью два раза в «Централь» приезжали от русского штаба, спрашивали генерал-майора Такаянаги или полковника Исомэ; часовой, винтовку поперек, не пускал русских дальше входной двери. Я выходил в вестибюль со свечой, очень вежливо говорил: оба уехали на ту сторону Амурского залива на охоту на фазанов.

Всё утро, весь день 3 апреля я и майор Куримото бегали, как будто нам подожгли пятки. Дважды ездили на бухту Улисс, где за наспех построенным крематорием близко к берегу расположилась батарея хиросимского полка полевой артиллерии, ездили в гости к Луцкому в гостиницу «Версаль», он единственный из русского штаба знает японский, два часа битых говорили, как ловят осьминогов на юге Китая, как играть в гольф. Луцкий ни слова не говорил, старый барсук, об ультиматуме. Куримото выкурил, оторвал темляк от сабли, стал прощаться.

После ужина стало известно: наше командование согласилось на переговоры, генерал-майор Такаянаги встретился с русскими делегатами, они начали каверзничать, генерал-майор остановил их, сказал, срок ультиматума истекает завтра, 4 апреля в 5 часов дня, встал из-за стола, не поклонившись. Русские вернулись к себе,