Три дома напротив соседних два - Роман Николаевич Ким

стали бегать к консулам, хвататься за рукава майора Джонсона, объявили осадное положение, прекратили отпуска солдатам. На улицах стало пусто-пусто, даже китайцы попрятались по домам, будто в городе началась чума.

Исомэ послал офицеров на Первую Речку и в Гнилой Угол; те сообщили, в русских казармах потушены огни, у окон поставлены пулеметы, русские ждут нашего выступления этой ночью. В коридоре я прошел мимо Исомэ и сказал ему на ходу:

– Лучше будет отнести книги Сун-цзы в офицерский клозет и повесить вместо пипифакса, там больше пригодятся.

Ночью в «Централе» в комнатах начальника штаба на втором этаже переменили мебель. Четыре окна угловой комнаты выходят на Светланскую и Алеутскую, прямо напротив здания русского правительства в гостинице «Золотой Рог», тут живут члены русского правительства. На подоконниках поставили мешки с песком, втащили три гочкиса и две мелкокалиберки с «Хидзэна», кресла и диван выставили в коридор. Генерал-майор Такаянаги приехал из штаба в три часа ночи, вызвал меня, Куримото, двух адъютантов; мы сидели на мешках и ящиках, пили зеленый чай с солеными рисовыми сухариками, громко хохотали по каждому поводу, как будто выпили. Генерал-майор сказал: «партизаны не спят, как будто у них цуя»[353], мы громко захохотали, ударяя себя по коленям. Генерал-майор сказал капитану Инахара:

– Утром в десять часов передайте частям на Первой Речке отпустить треть солдат в город до 5 вечера. Пускай ходят по городу и веселятся.

Генерал-майор засмеялся, но на этот раз никто из нас не захохотал. Мы пошли спать, не понимая ничего.

С утра наши солдаты стали ходить по Китайской и Светланской, толпились у витрин фотографий и у китайских лавок. С «Хидзэна» спустили на берег половину экипажа.

В половине пятого дня, за полчаса до конца срока ультиматума, русские стали на колени, приняли все наши шесть требований уважать права имперской армии. Генерал-майор Такаянаги от имени командующего экспедиционной армией пригласил русских делегатов на завтра в штаб выпить чай и укрепить дружбу.

Я и Куримото во время ужина сговорились поехать на ту сторону Амурского залива. Я остановил Исомэ у входа в кабинет начальника штаба:

– Пейте чай с русскими, мочитесь почаще, а мы поедем стрелять фазанов. Нам нечего тут болтаться эти дни. Постреляем хоть фазанов, чтобы успокоить дух Сун-цзы.

Исомэ молча втолкнул меня в кабинет начальника штаба. Тот говорил по телефону с начальником нашего гарнизона в Никольске, генерал-майором Одагири:

– Отправьте десять офицеров на ужин. С красными бантами хорошо. Пусть вернутся к 9:30 в казарму. Соглашение с русскими состоялось. Смотрите за 33-м полком. В девять позвоню. Да, да, да. Берег реки нужно…

Мне приказали составлять сводки телефонограмм и посылать через каждые 30 минут командующему армией на квартиру на Пушкинской улице.

Телефонограммы шли от штаба жандармерии. Штаб русских войск снял осадное положение, отменил усиленные караулы, на Эгершельде в казармах осталась уже только треть солдат, около штаба крепости убрали все пулеметы. Русская тревога быстро поднималась в небо, быстро таяла.

Начальник штаба подозвал меня к окну:

– Возлагаю на вас специальное поручение. Ровно в десять вечера придете не сюда, а в «Централь», и доложите мне об исполнении.

Исомэ сунул мне в руку конверт, на лицевой стороне ничего не было написано, на обратной личная красная печатка генерал-майора. Я прочитал то, что было в конверте, вернул листок прозрачной бумаги начальнику штаба; он разорвал бумажку на тонкие полоски, смочил слюной, скомкал.

– Как только увидите эту засаду, немедленно поднимите тревогу выстрелами. Стреляйте в воздух, но так, чтобы пули пролетали над их головами.

Я быстро отправился в «Централь», надел чистое белье, вынул из чемодана фамильный старинный меч, переделанный в саблю. Выпил чашку воды, положил во внутренний карман кителя дощечку-талисман с горы Нарита. Стал курить; никогда папиросы так быстро не курились.

Ровно в девять, согласно приказу, я с поручиком Хори и четырьмя унтер-офицерами поехал на грузовике на Эгершельд. На улицах было темно, фонари не горели, по дороге встретили четыре легковые машины с потушенными фарами. Девять, но казалось, что уже два часа ночи. Доехали до последнего причала, тихо повернули обратно к вокзалу. Проехали мимо штаба крепости, как будто в здании никого нет, во всем городе единственный шум: наша машина. На площади перед вокзалом замедлили ход. Пристально смотрел налево. На углу улицы, которая спускалась к вокзалу, и улицы, которая шла позади штаба крепости, темно, надо приглядеться три, четыре секунды… Увидел: задвигались фигуры, цепь людей с двумя пулеметами на мостовой! Они! Грузовик рванулся вперед, мы дали залп туда в крыши, я и Хори выстрелили еще раз, – прямо в цепь бей, зачем в крыши! – унтер-офицер швырнул гранату на булыжники, грузовик помчался по Алеутской. Сзади раздался залп, зататакали пулеметы, разом открылась стрельба, весь мир проснулся!

Подлетели к «Централю», с размаху прыгнул в вестибюль, бегом на второй этаж. Из угловых комнат уже били через улицу. С Тигровой горы забухали трехдюймовки.

Начальник штаба был в столовой. Полно офицеров. Начальник штаба, не дав мне рапортовать, крикнул:

– Капитан Коикэ, вместе с полуротой немедленно взять здание правительства!

Обстрел здания правительства в упор через улицу продолжался десять минут. Мы столпились в вестибюле и на лестницах. Во всем городе шла пальба. Обстрел здания правительства вдруг прекратился. Оттуда совсем не отвечали. Я обнажил саблю, крикнул «токкан!»[354], выскочил на улицу, бросился к зданию. Мы вбежали во двор, со двора бросились внутрь здания. В темных коридорах и комнатах никого, стояла пыль от штукатурки, хруст стекла под ногами. В полуподвальной комнате солдаты нашли четырех мужчин, одну женщину. Женщина, совсем белая, закричала:

– Мы военный нет! Мы убирай комната, топи-топи печи. Аната, пожалуйста, не надо, не надо!

Пальба в городе закончилась к двум ночи. Последние выстрелы были даны из шестидюймовых с «Хидзэна», очевидно, по Гнилому Углу.

Я тоже поехал на машине на Первую Речку осматривать захваченные казармы. У меня громко стучало сердце, когда я увидел казармы позади тюрьмы. В этих казармах стояла та самая партизанская часть, которая в ноябре прошлого года встретилась с нами под Вяземской. Та самая, из-за которой все офицеры 42-го полка после неудачи обрили головы как буддийские монахи и обвязали белыми траурными тряпками сабельные эфесы.

Когда пулеметы стали бить по окнам, русские спали и в нижнем белье, еще не проснувшись хорошенько, стали выбрасываться из окон. Они не спали несколько ночей подряд, а в эту ночь успокоились и крепко заснули. Перед окнами внутри и снаружи казарм брустверы в метр вышиной из полуголых трупов. Та партизанская часть, которая решила напасть на нас на Эгершельде сегодня, очевидно, не предупредила этих. На дворе валялись траурные тряпки, сброшенные с