«Обо мне не беспокойся…». Из переписки - Василий Семёнович Гроссман

Я здесь сразу же приступил к работе, работа подвигается довольно быстро, но не удовлетворяет меня, не могу я, мне кажется, передать весь богатый и страшный мир войны, все на бумаге бледнеет. Ну, в общем, посмотрим. Впереди еще большой месяц работы.

Дорогой мой, ты мне пиши по московскому адресу. Очень меня волнует твое житие. Перед отъездом из Москвы послал тебе 500 р. Получил ли ты их? Одновременно выслал и Гале 500 р. – получила ли она, переписываешься ли ты с ней? Боюсь, что до возвращения в Москву, т. е. до первых чисел июня, денег послать не смогу, эта дурацкая кража меня совершенно выбила из бюджета. Главное, первый раз в жизни меня обокрали, и как раз в тот момент, когда этого мне меньше всего «хотелось».

Здесь все только и говорят о возвращении в Москву, сплошное какое-то поветрие. Действительно, живется тут скучно, но в Москве тоже сейчас не так уж приятно. Я, во всяком случае, категорически против этих поездок раньше второй половины лета. Люся почему-то равнодушна к возвращению в Москву, собирается получать дрова, готовится ко второй чистопольской зиме. Я надеюсь, что к осени наши дела будут таковы, что не нужно будет думать о чистопольской и самаркандской зиме.

Ну, пора кончать письмо, целую тебя крепко много раз. Пиши на Москву.

Твой Вася.

Десять дней не писал тебе – из-за разлива Камы почта не ходила.

159

15 мая 1942, [Чистополь]

15 мая 42 г.

Дорогой мой, получил твое письмо, пришедшее в Чистополь необычайно быстро, на восемнадцатый день. Дорогой мой, мне думается, что, в случае невозможности для тебя перебраться в Москву, нужно тебе пока что переехать в Чистополь. Здесь хотя бы климатические условия более подходящие для твоего сердца. Действительно, необычайно тяжело для тебя переносить среднеазиатскую жару, ведь это удушающий тропический зной. Есть такой закон, что эвакуированным разрешается переезжать в те места, где находится семья их, чтобы вместе быть. Наконец, и в отношении питания тут не так уж скверно. Когда буду в Москве, узнаю о всех возможностях для твоего переезда в Москву, а если не выйдет, нужно будет брать курс на Чистополь. Тут есть и кое-какие перспективы для работы твоей по специальности – крупная лаборатория. Я уеду отсюда 5 либо 6 июня, с тем чтобы быть в Москве к 10-му. Пиши мне, конечно, уже на Москву.

Работаю я много, регулярно, ежедневно, пишу гораздо больше, чем писал, работая над «Кольчугиным», но все же закончить работу не сумею – останется, вероятно, еще на месяц работы.

Жизнь тут течет мирно и тихо. Федя учится, Миша работает. Люся так же худа, как и в день моего приезда. Были с ней у врача, он не находит у нее никаких болезней, говорит – нервы и истощение. Очень меня беспокоит, что не могу послать тебе денег сейчас, но сижу без копейки, а из Москвы ничего не прислали. Очевидно, сумею наладить это дело лишь по приезде в Москву. Пиши мне обязательно, крепко тебя целую, твой Вася.

Что знаешь о Катюше – пиши!!

Люся просит передать тебе привет и говорит, что в Чистополе лучше будет, чем в Самарканде, тебе. Началась активность на фронте – слушаю жадно радио. Тут решение всех вопросов и судеб.

160

31 мая 1942, [Чистополь]

Дорогой мой, пишу тебе из Чистополя четвертое письмо, но, получив сегодня твою телеграмму, понял, что одно либо два из них пропали. От тебя сюда получил 2 письма. Работаю я здесь очень много и, кажется, никогда в жизни так много не работал, как сейчас. Написал за эти полтора (неполных) месяца около 5 печатных листов. Вначале работа меня очень не удовлетворяла, новый материал не лез на страницу, сопротивлялся, и я явно делал не то, что нужно. Но в последнее время дело пошло лучше, сейчас работой увлекся. Читал позавчера Асееву[345], ему очень понравилось, расточал мне необычайные похвалы. К сожалению, срок мой подходит к концу, и устал я очень, «переписался». Правда, получил совершенно неожиданно архилиберальную телеграмму от своего свирепого редактора – пишет, что не возражает против продления моего отпуска, с тем чтобы я смог закончить работу в Чистополе. Само собой разумеется, что я не заикался даже об этом продлении. Это его личная инициатива. Возможно, что в связи с этим разрешением пробуду здесь лишних 7 либо 10 дней. Надеюсь, что смогу работу вчерне закончить целиком. Пишу о войне, о лете и осени 1941 года.

Последние дни допекает меня жара, и я все думаю о том, как тяжело тебе с твоим сердцем под тропическим солнцем, если даже здесь, на холодной Каме, дышать нечем. Полон я беспокойства о твоем здоровье. Береги себя, бойся этого страшного азиатского солнца, оно не шутит.

Допекает здесь меня еще полное безденежье. После того как меня обокрали, я написал письма в Москву во все издательства, но ни один сукин сын не выслал мне ни копейки. Приходится тут одалживать, удовольствие, как ты понимаешь, это ниже среднего.

Люся так же худа, как и в день приезда моего, поправить ее не удалось, весит она 44 кило. Работает много, в артели инвалидов вяжет, сегодня с 5 утра ушла сажать картофель, ей дали участок земли на огороде, который устроен Военкоматом для жен командиров. Гляжу на нее, и страшно делается, в чем душа держится. Миша работает по 12–14 часов в день, он, бедняга, уже втайне жалеет, что пошел на эту работу, но теперь поздно, контракт есть контракт. А ему, видно, не совсем по силам работа, от которой кряхтят большие верзилы-шоферы. Федя вытянулся, меня смешит, что двухлетние дети соседей называют его «дядей». Кто же я, если Федя уже дядя?

Часто думаю о Катюше, хочется ее повидать, ей бы лучше в Чистополе было бы, чем в Ташкенте. Она, верно, совсем большая, получил от нее 2 письма – мне Жен〈ни〉 Генрих〈овна〉 переслала, и чувствую по этим письмам, что отвыкла от меня, холодные записочки. Видно, Галя ругает меня без устали, и это на Катюшином отношении ко мне не может не отразиться.

По вечерам сижу иногда под цветущей яблоней, слушаю соловьев, гляжу на освещенные окна домика – мир, тишина, покой. Удивительно мне это. Есть такой генерал Игнатьев[346], он как-то сказал, что самые смелые люди на войне – это корреспонденты – им приходится каждый раз из тыла ехать на фронт, а это самое неприятное мгновенье, этот самый переход от соловьев к самолетам.

Получил письмецо от Фраермана, Ковалевского и товарища моего по работе Буковского[347]. Газеты сюда приходят не регулярно, с