Пламенев. Книга 6 - Сергей Витальевич Карелин

экипаж для кандидатов особого набора, следующие пять для кандидатов обычного набора, а следующие пять — для сопровождающих. Распределяйтесь организованно, отрудникам Академии перед входом в экипажи показывайте свои документы и дожидайтесь, когда вам разрешат сесть. Не торопитесь: занятия начинаются только через три дня! Мы еще увидимся на вашей вступительной церемонии, но все равно я заранее желаю вам всем удачи и успехов в учебе!

Раздались нестройные голоса благодарности. Я ничего не крикнул, но, поймав взгляд Елены, вежливо и низко склонил голову в знак благодарности за то, что она помогла мне в разбирательстве с Юрием и тем более за то, что спасла во время посадки на поезд. Она улыбнулась и кивнула в ответ.

Повернувшись к своим, я кивнул Грише, который стоял вместе с остальными ребятами чуть в сторонке. Он кивнул в ответ, улыбнулся — напряженно, но бодро. Остальные бойцы тоже держались с некоторой оторопью, но все же вполне уверенно.

Мы разошлись. Я в числе первых забрался в экипаж, отдав носильщику свой рюкзак и дождавшись, когда проверят мои документы и документы Вирра. Волк, несказанно довольный тем, что его выпустили из клетки, но достаточно умный, чтобы пока что не беситься, залез в экипаж, забравшись в самый его конец, и улегся прямо поперек пяти соединенных между собой сидений. Я втиснулся на место у окна, подвинув его здоровенную башку.

Когда на площади не осталось никого из Шуйска, двери экипажей закрылись и колонна тронулась. Я прижался лицом к стеклу, когда мы выезжали с крытой части на улицу.

Город открывался медленно, будто нехотя, но то, что представало взгляду, выглядело совершенно фантастически для человека, который всего три месяца назад жил в Мильске, а год назад — и вовсе в глухой деревне.

Улицы были шириной в несколько экипажей — по таким можно разъехаться четырем повозкам сразу, — а по бокам от них располагались еще и тротуары для пешеходов. Дома тянулись вверх этажей на десять, а когда и пятнадцать, и на их стенах сверкали зеркальные стекла, отражая вечернее небо. Я смотрел на них и не понимал, как такие окна можно выдуть, как их можно вставить в рамы, как вообще построить здание, которое не развалится под собственной тяжестью.

Фасады были разными. Одни — гладкие, из светлого камня, с колоннами и лепниной. Другие — кирпичные, с коваными балконами. Третьи — стеклянные, почти прозрачные, так что я видел сквозь стены комнаты, лестницы, людей, сидящих за столами.

По мостовым сновали машины. Самодвижущиеся экипажи, которые в Мильске можно пересчитать по пальцам, здесь были повсюду. Они обгоняли друг друга, резко сигналили, ныряли в подземные проезды, выныривали с другой стороны. Ни следа лошадей. Только ровный гул моторов и свет фар, разрезающий сумерки.

Вывески горели. Буквы светились красным, синим, зеленым, складываясь в названия магазинов, ресторанов, гостиниц. Одна вывеска шла вдоль всего фасада: буквы переливались, складывались в слово, разбегались, снова складывались. Витрины были полны вещей, которых я не мог себе представить. Одежда на манекенах — мужских и женских, в таких позах, будто они шли, сидели, разговаривали. Обувь на подставках — каждая пара под своим светом. Книги в переплетах из кожи и металла, с золотым тиснением. Какие-то приборы, назначения которых я не понимал.

Люди шли по тротуарам быстро, не оглядываясь по сторонам. Для них это было обыденностью.

Женщина в длинном платье вела под руку мужчину в военном мундире с нашивками. Двое парней в кожаных куртках стояли у входа в подземный переход, курили, смеялись чему-то. Мальчишка лет десяти бежал по тротуару, волоча за собой игрушечную машинку на веревке — она прыгала по камням и моргала огоньками.

Я смотрел и не мог наглядеться.

В экипаже кто-то из студентов что-то говорил, но я не слушал. Собственно, разговоры все были примерно одного содержания: «Ну ты посмотри, какая красота». Наверное, только один человек во всем экипаже, не считая его водителя и Елены, которая наверняка бывала в Вязьме раньше, не впечатлялся видами. Разумеется, Юрий, для которого Вязьма была родным городом.

Я смотрел на этот город, который был больше, богаче, громче всего, что я видел в жизни. Роскошь и грязь здесь соседствовали на одной улице: мраморные фасады и облупившаяся штукатурка, сияющие витрины и темные подворотни, экипажи, которые, наверное, стоили больше, чем вся Червонная Рука, и нищие, сидящие у стен с протянутой рукой.

У одной из таких подворотен я заметил девушку. Она сидела, прижавшись спиной к стене: в грязной одежде, с пустой миской перед собой. Ее лицо было бледным, глаза — закрытыми. Мимо проходили люди, и никто не останавливался.

Я смотрел на нее, пока экипаж не повернул за угол.

Город давил. Не страхом или враждебностью, а масштабом. Поймал себя на мысли, что в этой толпе, среди этих зданий, я чувствую себя меньше, чем когда-либо.

Мальчишка из деревенской глухомани. Бандит из заштатного Мильска. Человек, чья жизнь стоила здесь не больше, чем монета, упавшая в лужу.

Страха не было. Только спокойное понимание, что это мой новый мир. Я не знал его правил, не знал, кто здесь враг, кто союзник, кто просто пройдет мимо. Не знал, сколько времени понадобится, чтобы стать здесь своим.

И на самом-то деле мне это не нужно. Придя в Мильск из деревни, я не стал «жителем Мильска». Я приспособился к жизни в том городе, да, но остался самим собой.

И насколько бы Вязьма ни была больше Мильска, здесь я хочу что бы было так же.

Экипаж петлял по улицам, сворачивал, и я давно перестал понимать, где мы находимся. За окном мелькали дома, магазины, скверы, но я смотрел уже не так жадно — голова шла кругом от обилия нового.

Каждый раз, когда мне казалось, что начинаю привыкать, находилась деталь, которая сбивала с толку: на перекрестке статуя всадника в три человеческих роста с мечом, направленным в небо; мост, перекинутый через улицу, соединяющий два здания на уровне пятого этажа; подземный переход, из которого выходили люди, а экипажи проезжали сверху, и все это двигалось, гудело, светилось.

Потом начался подъем. Экипаж замедлился, колеса зашуршали по более гладкому покрытию. Я выглянул в окно — мы въезжали на холм. Улица здесь была шире, дома стояли реже, и между ними виднелись ограды, деревья, газоны.

— Сейчас увидите, — сказал представитель академии, сидевший впереди.

Он не обернулся, но голос звучал так, будто говорил это каждый год с одним и тем же спокойствием.

И я увидел.

Сначала даже не