Пламенев. Книга 6 - Сергей Витальевич Карелин

сходил Вирру за мясом в вагон-ресторан. За окном тянулись поля, потом леса, потом снова поля — все то же, что я видел по дороге из Шуйска в лагерь, только масштабнее. Накормив волка, я сидел у окна, смотрел, как мелькают деревни, тракты, редкие всадники.

В купе было тихо. Дверь отъехала в сторону. Проводник — мужчина лет пятидесяти — просунул голову.

— Чай еще будете?

Я кивнул. Он зашел, поставил на стол поднос с несколькими стаканами и заварным чайником. Пар поднимался над носиком.

— Первый раз? — спросил он, разливая кипяток.

— Да.

— Волнуетесь?

Я подумал. Волнение было, но не то, от которого подкашиваются ноги. Скорее тяжесть в груди, когда видишь что-то, что не укладывается в голове.

— Непривычно, — выразил одним словом свое состояние.

Он усмехнулся.

— Это нормально. Я двадцать лет туда-сюда езжу, а все равно каждый раз мандраж. Особенно когда Стену проезжаем. Уже семьсот лет стоит, а все как будто вчера построили. Невероятно, конечно.

— Семьсот?

— По документам. А по слухам — и того больше.

Он поставил стакан в подстаканнике передо мной, подвинул блюдце с куском сахара. Забрал поднос, кивнул на прощание и вышел. Дверь за ним закрылась с мягким щелчком.

А я снова повернулся к окну.

Стена показалась спустя пару часов. Я встал, прижался лицом к стеклу. Зрелище, как и сказал проводник, было невероятным.

Она поднималась из земли и уходила в небо — ровная, серая, монолитная. Насколько хватало глаз, она тянулась в обе стороны без единого разрыва, уходя за горизонт.

Я не видел ее края и не мог представить, как можно построить такое. Это было не сооружение — это была сама земля, поднятая человеческими руками на высоту, которую не осилит ни одно дерево.

Более того, в духовном зрении Стена светилась. Глубоко внутри, будто в толщу камня были вплавлены тысячи тонких жил, пульсирующих энергией. Я смотрел на это и не понимал, как осмыслить, сколько же силы вложено в один только этот участок.

Мысль о том, что за ней — земли, где Звери вроде того лиса водятся стаями и живут твари в десятки раз сильнее, заставила все внутри сжаться. Я видел Зверя уровня Камня Духа, знал, на что они способны. А за этой стеной их были сотни. Тысячи.

Поезд замедлился. Створки ворот — две массивные конструкции толщиной в несколько метров, каждая из которых сама по себе могла стать частью какой-нибудь другой стены, — начали медленно, будто нехотя расходиться.

По их поверхности пробегали голубоватые разряды, воздух начал дрожать от напряжения, а мелкие камешки на насыпи подпрыгивали и откатывались в сторону. Как раз, когда щель стала достаточной, поезд нырнул в темноту тоннеля, и на несколько секунд стекло почернело. Потом мы вынырнули с другой стороны.

Скорость сразу упала. Я смотрел на рельсы и на то, что их окружало. Вдоль путей тянулись не стены, а частокол — металлические штыри высотой с пятиэтажный дом, вбитые в землю через равные промежутки. Между ними — пустота, но воздух над штырями дрожал, будто нагретый.

Через каждые двести метров — вышки. Металлические, ажурные, с площадками наверху. На площадках — сферы. Они висели в воздухе, не касаясь опор, и светились ровным, пульсирующим светом.

Включил духовное зрение и почувствовал, как по спине пробежал холодок. Энергия внутри сфер была такой, что даже Магу Третьего Круга оставалось только тихо курить в сторонке. И она не просто копилась, а ждала, готовая выплеснуться в любую секунду.

По землям Зверей поезд и дальше шел медленно, будто крался. И я не раз, глядя в окно, видел, как из леса, который начинался в сотне метров от частокола, выходили Звери.

Огромные. Один — медведь, покрытый костяными пластинами, с глазами, горящими желтым. Пластины налезали друг на друга, как черепица, на боках висели клочья шерсти. Он переставлял лапы тяжело, будто каждое движение давалось с трудом.

Другой — нечто, похожее на кабана, но с шестью ногами и клыками, торчащими из пасти как копья. Клыки были белыми, гладкими, без сколов. Он шел, низко опустив голову, и то и дело рыл землю перед собой, оставляя борозды глубиной как минимум в локоть.

Третий — птица, чей размах крыльев превышал десяток метров, когда она пролетала над лесом. Перья на ее крыльях были не гладкими, а рваными, будто опаленными, и на концах каждого торчали жесткие костяные наросты.

И так далее, и так далее…

Они подходили и подлетали к рельсам, останавливались у границы, за которой начинались штыри. Медведь шагнул вперед, и в тот же миг с ближайшей вышки ударил разряд. Голубая молния, плотная и длинная как пика, врезалась ему в грудь.

Зверь отшатнулся, взревел, но не упал. Сделал еще шаг — и разряд ударил снова, сильнее. На этот раз медведя отбросило, он перевернулся, ломая кусты, и замер на несколько секунд, тяжело дыша. Потом поднялся и побрел обратно в лес, оставляя на земле черные подпалины.

Птица спикировала к частоколу. Ее крылья задели штыри, и воздух взорвался. Сразу несколько вспышек ударили в нее, и она, охваченная голубым пламенем, рухнула в лес, ломая деревья. Я слышал треск сучьев, глухой удар, потом — тишину.

Поезд шел дальше. Лес вокруг менялся. Деревья становились выше, толще. Их кроны смыкались так, что солнце почти не пробивалось к подножиям, но света все равно хватало — он шел ото мха, от листвы, от самих стволов, покрытых светящимися пятнами.

Листья некоторых деревьев тут были размером с человека, цветы на полянах качались, будто фонари. Один такой — красный, с лепестками, закрученными в спираль, — был выше двухэтажного поезда. Я смотрел на него круглыми глазами, пока он не скрылся из виду.

Дух ускорял развитие всего. Я знал это, но никогда не видел воочию. Здесь, на территориях Зверей, где энергия била ключом, даже растения становились чудовищными.

Я сидел у окна, смотрел на этот мир, который был страшнее и больше всего, что я мог себе представить, и думал о том, что люди, построившие эту дорогу, эти стены, эти вышки, должны были быть либо безумцами, либо обладать силой, о которой я не имел понятия.

За окном мелькнула очередная вышка, сфера на ней полыхнула, отбрасывая от рельсов очередного Зверя. Я откинулся на спинку дивана, закрыл глаза. Надо было немного перевести дух от настолько невероятных картин.

* * *

В поезде нечем было занять руки. Топор стоял в углу купе, но не доставать