Шпион в архиве: Как один человек пытался убить КГБ - Гордон Корера

на запад, в чужой мир. Его тайное инакомыслие во многих отношениях было опаснее солженицынского. Офицеру КГБ в случае разоблачения не стоило ждать ни шума сочувствующей зарубежной общественности, ни отправки в лагерь или высылки за границу. Вместо этого его ждала бы тихая и одинокая смерть. А как же побег? Путь за границу мог показаться более комфортным, но родина была ревнивой возлюбленной: отвернись от нее — и ты навеки отрезан и изгнан. Покрытые снегом леса его юности остались бы лишь в воспоминаниях. Да и там, за границей, как он знал из архивных дел, КГБ готов был пойти на всё, чтобы выследить и ликвидировать предателей — отчасти в назидание остальным. Митрохин хотел быть героем, но в то время еще не был готов решиться на столь опасный путь.

В русском языке было такое выражение: «писать в стол». Это означало писать без надежды на публикацию. В надежде, что когда-нибудь обстоятельства изменятся и настанет время, когда люди смогут прочесть написанное. Аудиторией, на которую рассчитывал Митрохин, вовсе не должна была стать британская разведка. Ею должны были стать его соотечественники. Двенадцать лет он трудился над созданием своего архива, зная, что тот не может быть опубликован, но надеясь, что однажды все изменится и это станет возможным. Если бы о существовании архива узнали, это грозило бы ему смертным приговором. Но возможность доверять правду «столу» дарила надежду на будущее, а его одержимость тем временем лишь крепла.

Интерлюдия.

Дьявол приходит в Москву.

ВЕЧЕРОМ 6 апреля 1977 года, в клубах дыма и при свете прожекторов, в Москву явился дьявол. КГБ не сумел предотвратить его пришествие, которое повергло комитет в ужас.

У Театра на Таганке в тот вечер царил хаос. Билеты на одно из 650 мест в зале достались лишь людям со связями — писателям, художникам и друзьям режиссера. Но на узких улочках вокруг театра еще сотни людей пытались найти способ попасть на спектакль. А маленький, уютный зал гудел от предвкушения. Немногие счастливчики готовились увидеть то, что никто не считал возможным.

Литературный шедевр Михаила Булгакова «Мастер и Маргарита» вот-вот должен был ожить на сцене. Булгаков посвятил этой книге последнее десятилетие своей жизни, сомневаясь, что она когда-либо будет опубликована — уж точно не при его жизни, а возможно, и вообще никогда. Булгаков писал тайно, «в стол». На протяжении двенадцати лет, с 1928 года и до самой смерти в 1940-м, он наблюдал, как мир вокруг него погружается во тьму показательных процессов, чисток и доносов, как исчезают его собратья по перу. В ответ он создал мрачную фантасмагорию, сатирически обличающую этот мир, и писал её с верой в то, что однажды люди смогут прочесть его историю о том, как Сатана явился в Москву, чтобы посеять хаос и смятение.

В его романе дьявол, неузнанный большинством, появляется в Москве и своими проделками обнажает реалии советской жизни — страх ареста, отчаянные поиски жилья, ежедневные компромиссы и удушающую бюрократию, — показывая, что человеческая природа со всеми ее пороками осталась неизменной. Мастер, герой далеко не идеальный, писал собственную книгу о малодушном осуждении Иешуа Понтием Пилатом, одновременно борясь со своими внутренними компромиссами. «Трусость — самый страшный порок», — писал Булгаков. Сам Булгаков в 1930-е годы, возможно, тоже пытался осмыслить собственные компромиссы, когда принял личное предложение Сталина работать в театре и стал частью советского истеблишмента, хотя прекрасно понимал, что происходит вокруг. Роман Мастера отвергают, и он оказывается в психиатрической клинике. Тем временем его преданная возлюбленная Маргарита танцует на балу у Сатаны, чтобы убедить его спасти её любимого Мастера.

Роман впервые был опубликован в СССР в 1966 году, спустя четверть века после смерти Булгакова, и мгновенно стал сенсацией, разойдясь за считаные часы. И хотя гениальность произведения была признана, власть усмотрела в нем подрывную силу, из-за чего отношение советского руководства к книге оставалось настороженным. Но теперь, десять лет спустя, знаменитый театральный режиссер Юрий Любимов ставил по нему спектакль. На протяжении четырех часов под музыку, дым и вспышки стробоскопов зрители наблюдали, как дьявол разыгрывает москвичей. «Вы — атеисты?» — с недоверием спрашивает он тех, кого встречает. «Да что же это у вас, чего ни хватишься, ничего нет!» — замечает он. Зал смеялся, прекрасно понимая намеки на духовную и материальную нищету. Зрители видели, как рушатся табу, а реалии советской жизни — повседневные лишения и страх ареста — высмеиваются. Огромный маятник раскачивался над сценой из стороны в сторону, символизируя зыбкость человеческих судеб, пока действие переносилось от истории Мастера и Маргариты к противостоянию Иешуа и Понтия Пилата.

Митрохин читал о спектакле не только в прессе, но и в секретных документах КГБ, которые конспектировал. Из них следовало, какой страх эта постановка вселила в самые верхи государственной власти. Комитет вел пристальное наблюдение. У него были глаза и уши во всем творческом мире, в том числе агенты внутри самой театральной труппы. На Любимова давили, требуя отменить спектакль. Однако предотвратить премьеру так и не удалось.

Архивист скопировал один пространный отчет, направленный председателю КГБ Юрию Андропову сразу после премьеры. Комитет был в ярости. В документе «Мастер и Маргарита» характеризовался как «опасное оружие в руках разведцентров, ведущих идеологическую диверсию против Советского Союза». Чекисты прекрасно понимали, что книга или спектакль действительно могут быть оружием. В отчете отмечалось, что спектакль выдвигает «серьезные обвинения против советского общества», намекая на то, что со сталинских времен, когда писался роман, по сути ничего не изменилось.

Когда в спектакле намекали, что за инакомыслие здоровых людей могут отправлять в психиатрические больницы, агенты КГБ докладывали, что зрители реагировали «понимающим смешком». То, что в пьесе делался упор на общечеловеческие ценности, а не на классовую мораль, равно как и ее духовная составляющая, считалось глубоко подрывным. Хотя, подобно театральному критику, стремящемуся к объективности, один из офицеров КГБ неохотно добавил в свой отзыв несколько одобрительных замечаний, назвав спектакль «злой, но всегда действенной сатирой». Постановка вызвала «нездоровый ажиотаж среди театральной публики», отмечалось в деле, и ее следовало расценивать как «вызов». В финале спектакля зрители возлагали цветы к установленному на сцене портрету Булгакова. Успех постановки повлек за собой приглашения на Запад, а иностранцы продолжали посещать Любимова. Все это «создает возможности для проведения западными спецслужбами подрывной, разрушительной работы», говорилось в