Ватажник - Юрий Александрович Уленгов

Сабуров заметно повеселел — расправил плечи, будто скинул невидимый груз и хлопнул меня по плечу с такой силой, что я едва не пошатнулся.

— Вот это разговор, Дубравин. Люблю, когда люди понимают друг друга с полуслова. — Он обернулся к дому и гаркнул так, что несколько ватажников вздрогнули над своими мисками: — Собираемся! Хватит брюхо чесать, не на отдых приехали! Фрол, бери с собой четверых, да выступаем. А то мы так до сумерек не соберёмся!

Я хмыкнул, почесал в затылке и пошёл собираться, размышляя о том, что секретов на этом постоялом дворе судьбы у каждого, кажется, набралось уже порядочно. Моих, Фроловых, Настасьиных — впору отдельную бухгалтерскую книгу заводить, кто кому и сколько молчания должен.

* * *

Утро выдалось обычным — прохладным, с лёгкой сыростью, что оседала на траве мелкими каплями и заставляла сапоги темнеть от влаги уже на первой сотне шагов.

Сейчас, при свете дня, лес за забором оказался густым, но ничем особо не примечательным. Сосны вперемешку с березняком, кое-где подлесок, в кронах на все голоса перекликались птицы, и я поймал себя на мысли, что после всего пережитого ночью этот обычный, живой лес кажется почти неприличным в своей обыденности.

Шли молча, растянувшись цепочкой. Кто-то из ватажников ещё дожёвывал на ходу кусок вчерашней лепёшки, кто-то проверял, удобно ли висит на плече фузея, и весь этот деловой, будничный вид отряда странно не вязался с тем, что мы вообще-то отправились искать неведомых всадников, ночевавших в доме мертвецов сразу после визита орды.

Впрочем, я давно заметил: ватажники Сабурова умели работать. А поиск следа в лесу был для них именно работой, не приключением.

Петри шёл первым. Двигался неторопливо, то и дело приседая на корточки, разглядывая землю, мох, обломанные ветки — и снова поднимался, шагал дальше, ведя нас вглубь чащи.

Сабуров держался чуть позади него, я — рядом. Фрол и четвёрка ватажников шли чуть позади, контролируя тыл и фланги. Временами я ловил на себе задумчивый взгляд Фрола и почти инстинктивно глушил дар. Чёрт знает, на что ватажник ещё способен помимо своего «чуять да сдерживать». Береженого бог бережёт… Впрочем, полагаю, что это не мой случай. Но всё равно лучше поостеречься.

Так мы шли около часа, может, чуть больше. Лес не давал поводов для беспокойства — ни странных звуков, ни липкой тишины, что обычно предвещает беду. Где-то долбил дерево дятел, в стороне хрустнула ветка — судя по звуку, какой-то некрупный зверь метнулся прочь, заслышав чужих.

Следы чётко виднелись в земле, и Петри почти не останавливался… Пока этот след не пересёкся с ещё одним.

Петри остановился. Что-то пробормотал под нос, присел на колено у края едва заметной прогалины, вгляделся в след и едва слышно выругался.

— Что там, Петри?

Охотник лишь отмахнулся, продолжая изучать следы. На этот раз он молчал дольше обычного. Трогал землю, прошёл несколько шагов в одну сторону, потом в другую, вернулся, снова присел.

— Ну что там такое? — не выдержал Сабуров.

Петри поднял голову, и на его обычно невозмутимом лице мелькнуло что-то похожее на досаду.

— Я ошибся, — сказал он просто. — Мы идём не по тому следу. Тот след, по которому мы идём, свежее. И он идёт параллельно следу орды. А вот этот — более старый. Он тоже следует за ордой. Только он идёт не туда. Он идёт оттуда.

Я не сразу понял, в чём разница, но, судя по тому, как помрачнел Сабуров, разница была существенной.

— То есть, — медленно проговорил он, — Они не просто пришли в Валуйки и пошли за ордой. Они сначала пришли вместе с ней?

— Похоже на то, — кивнул Петри.

Сабуров с минуту молчал, разглядывая лес впереди — такой же обычный, такой же ничем не примечательный, как и час назад, — а потом коротко выдохнул и махнул рукой.

— А вот теперь мне стало по-настоящему интересно, кто они такие и откуда пришли. Идём дальше. Туда, откуда они заявились. Веди, Петри.

Шли мы теперь иначе — медленнее, напряжённее, будто сам факт того, что след вёл не туда, куда мы думали, заставил всех разом насторожиться. Я заметил, как один из ватажников переложил фузею поудобнее, как Фрол на ходу проверил, легко ли выходит топор из петли за спиной…

Лес вокруг по-прежнему оставался самым обыкновенным лесом, и именно это, пожалуй, тревожило больше всего — будь здесь хоть что-то странное, хоть какой-то знак, было бы проще. А так — сосны, мох, птичий гомон, и где-то впереди шестеро всадников, выехавшие из этой самой чащи прямиком к разорённой ордой деревне.

Идти пришлось ещё около получаса, прежде чем лес начал редеть и впереди показалась просека — не дорога даже, скорее, старая лесная колея, давно нехоженая, заросшая по обочинам конским щавелем и молодым ивняком.

И на этой просеке нас встретило зрелище, от которого я невольно замедлил шаг.

Не так давно здесь был лагерь.

Несколько кострищ, выгоревших до углей и давным-давно остывших, успевших намокнуть и снова высохнуть от дождей. Опрокинутая телега на боку посреди дороги, одно колесо лениво покачивалось на лёгком сквозняке, поскрипывая осью. Вторая телега стояла чуть в стороне, целая, но без лошадей — постромки были обрезаны или оборваны.

По всей просеке были разбросаны вещи — котелки, мешки с просыпавшимся, успевшим подгнить содержимым, обломки ружейных лож… Две фузеи валялись прямо в траве, ржавея под открытым небом, словно их попросту не успели подобрать.

Чуть в стороне у самой опушки я заметил палаточный шест, воткнутый в землю наискось, — сама палатка либо сгорела, либо её утащили, но шест так и торчал, одинокий, никому уже не нужный.

Ватажники за моей спиной примолкли. Я слышал, как кто-то тихо сплюнул в сторону, а другой негромко выругался себе под нос, и понимал их прекрасно — для людей, насмотревшихся всякого, зрелище разорённого лагеря, видимо, говорило о многом, и ничего хорошего эта картина не сулила.

Тел не было. Ни одного.

Я обвёл взглядом просеку, отмечая то, что не сразу бросалось в глаза, но что складывалось в довольно ясную картину.

Кострища были разворочены — кто-то явно опрокинул их в спешке, а не потушил аккуратно. Земля во многих местах была взрыта, истоптана множеством ног — и было их гораздо больше, чем могло принадлежать обычной горстке людей. Кусты по краю просеки оказались поломаны, примяты, причём в самых разных направлениях, будто люди метались, не понимая, куда бежать. На