Крепостное право. Старое старится, молодое растет - Гавриил Никитич Потанин

сказка, от которой сам бестолковый Ваня, ловя ручонками мыльный пузырь, радужно играющий в ярком пламени вспыхнувшей лучины, и тот надолго останавливается с поднятыми кверху ручонками, и обратя с любовью ясные свои очи на Ионовну, как будто силится уже сказать: «Вот и я подросту, так пойму тебя, моя старая волшебница!»

Вся дворня, в тесном кружке, обращает свой жадный взор на Ионовну и в томительном нетерпении ожидает: что-то будет дальше с Иваном царевичем? Десять рук протягиваются быстро, поднять оторвавшееся веретено Ионовны, и двадцать очей хотят прочитать в глазах простодушной старухи: что-то будет дальше с ее русским богатырем? А Вася все лежит на коленях Ионовны и, подперши локотком голову, смотрит в очи, и с любовью думает: «Милая, как ты хорошо говоришь!»

А кроме сказки разве мало знала Ионовна? Сидя летнею порою вечерком, она так же ясно, как учитель географии, толковала милому Развасюрыньке о планиде божьей – месяце, и даже изъяснила, что вместо ученых пустяков – пропастей и морей – на нем сам бог нарисовал Ваньку Каина, того самого разбойника, который в старые годы убил брата своего родного: а сделал бог это для того, чтобы казнился человек. Ионовна даже знала таких допотопных людей – знахарей, которые могли скрадывать с неба эту божью планиду, да так, что вдруг сделается темно; а в ведре, куда они стянут месяц-то, очутится человечья кровь. О падающих звездах Ионовна отзывалась своему любимцу, что это душеньки грешников: они сорвались с небеси от Господа и падают там на краю света в реку, – там, вишь, и погаснут, – так, слышь, судил им бог. «От этого самого и выходят утопленники», – добавляет она, так уж, для круглоты речи. О сильных вешних зорях Ионовна только и знала, что летом заря с зарей сходится, точно так же, как зимою, говорят, сумерки с сумерками, – да к этому еще добавляла, что зарница по вечерам сожигает в поле хлеб у того человека, который посеял его не в урочный час. Год свой старая Ионовна делила по-своему: на петровки и страду, на спожинки и кузьминки, на филипповки и михайловки, на великое говенье, фомину, да сплошную, и без всяких чисел и месяцев у нее верно определялось время, и выходило всегда: то перед петровым заговеньем, то на богородицыно заговенье, то после великого заговенья, то перед казанской, то после Покрова, то перед Иваном-постным, то около великого праздника. Родительские субботы она знала, как пять свои пальцев, а дмитровскую, как собственную ладонь; девятую и десятую пятницу она не прокарауливала ни разу в остальные сорок лет. По понедельникам понедельничала, в память того, что понедельник есть понедельник, – и верно русскому человеку уж таки назначено судьбой – после праздника отрезвляться. Времена года и распределение работ Ионовна так расписывала, как самый точный церемониал или распределение дежурства во дворце. Знала она, когда придут Петры-повороты и поворотят солнце на зиму, а лето на жары; знала она также, когда придет Спиридон-солнцеворот и перевернет у нее обратно солнце на лето, а зиму на мороз. За этим Ионовна, как первое и главное, знала основательно, что в именины мученика Луппа – бабы лен лупят и семя из него трясут. И по заметкам Ионовны счастливее этого дня, для бабьего льна, и сам свет не производил: «Тот раскается и себя проклянет, кто в этот день льна не соберет». Ионовна даже замечала, что на Марьи-росы – льны всегда уж живут сыры и косы. Это уж как дважды два четыре. Твердо также знала Ионовна, что на Семен-день семена с поля долой – и не сей больше ни маковой росинки: земля-матушка не примет. Затейница Ионовна караулила и апостола Луку, чтобы в день его лук из грядок выдергать; иначе, говорит, – я уж сорок лет вот это знаю, – и сладок он не будет, да и в прок не пойдет; ползимы не проживет, так весь и прогниет, а то осопливеет да в рост уйдет. «Всему, вишь, Господь определил время свое», – добавляла она в виде рассуждения. А за этим не забывала также заметить питомцу своему, что на великий праздничек Воздвиженье – шуба уже с кафтаном сдвигается: зиму, значит, почуяли; хотя Вася в это время вовсе еще не чуял зимы, и в состоянии был отхватывать по улице и босиком, – ну, а все-таки ему сообщено было это для того, чтобы он позвал порядок времен и течение божиих планид. Аккуратный календарь-Ионовна заметила даже, что около этого времени как-то живут и Феклы-заревницы, и утром, говорит, придется уж с заревом вставать да лучинку ярую зажигать. «Вишь, Господь уж, значит, ведет к тому; наступает верно осень темная да ночи черные. – Еду, еду, знать, да пощупаю: тут ли лошади-то мои? Вот как, золотой мой Васенька, бывает осенью». – «Да, хорошо», – отвечает Вася, и вздохнет. А тут за россказнями незаметно и Покров привалит. На Покров-то землю Господь снежком покрывает: это Ионовна очень твердо знает. – «Ну, а до Покрова, что еще за холода?» – говорит храбрая Ионовна, сильно корчась от старушечьей зябкости: «вот на Федора-Студита – так уж будет студить зима; да и то на Введенье сломает в иной год леденье. А вот что-то скажет нам Никола-зимний? после Николина дня – говорят люди добрые – можно и зиму похвалить. Как придут они, мои батюшки: Егорий с мостом да Никола с гвоздем, ну так уж и закует… и закует уж и речушку, и ручеек всякой; так уж и ступай, как по калинову мосту… и ступай и взад и вперед, и вдоль и поперек по всякой лужице. Ну, а там за никольскими-то рождественские наступят – ух! лютущие морозища бывают в иную зиму, – беда! А там уж и крещенские – трескучие…» И за этим словом Ионовна хоть в августе, а ползет уже на печь.

А там не успеет еще наш профессор-Ионовна прочитать и половину годичного своего курса, – смотришь, и сочельник на дворе. Пристукнет под углом рождественский капитан-мороз, и затем тихо подкрадется ночь-ярая, и загорится как серебро; звезды так и прядают, словно от радости. А профессор-Ионовна натягивает уже шубенку, и с печи отправляется на двор: ей, видите, нужно пересчитать звезды, чтобы уж доподлинно узнать, много ли уродит в этот год Господь бог ягнят да гороху?

А вот за этим и святки, и святые вечера. Ну, тогда еще увлекательнее сказка волшебницы Ионовны; тогда уж того и гляди, что в самом забористом и страшном месте с ревом распахнется морозная скрипучая дверь, хлынет из сеней в избу