Крепостное право. Старое старится, молодое растет - Гавриил Никитич Потанин

птички райские, поют песенки херувимские и гласы гласят серафимские». Как возговорит ей второй ангел: «Что ты, душенька! что ты, грешная! ты зачем, зачем его слушаешь? Мы пойдем с тобою до конца-дорог; ты узнаешь всю, всю путинушку; мы придем, придем на ночлег с тобой; мы приляжем тогда по скончании; отдохнешь ты со мной сладко-дремотно, и заснем мы с тобой на всю ноченьку, и заспишь ты, заспишь крепко-на-крепко, не пробудит никто и во веки веков!..»

Часто, часто дрожал старый голос Ионовны, прошибала слеза ее самое, и рассказ ее в эту минуту был похож на рыдание по покойнике, так что бедный Вася, как ни любил свою милую Ионовну, а иногда останавливал ее на половине, и умоляющим взором тоски упрашивал: «Будет уж, не рассказывай, бабушка, о втором-то ангеле-хранителе – мне больно плакать хочется… не знаю, отчего»… Ионовна, по просьбе Васеньки, как нитку обрывала рассказ на половине, целовала своего золотого Развасюрыньку и нежно приговаривала ему в голову: «что это уж больно?.. отчего плакать захачивается тебе, мой светик?.. Это ведь так-все стих только такой божий идет, а то ничего, – храни тебя Господи! Отчего тут плакать человеку, кажись?.. Божеское все только поется одно»… – И затем в утешение своего воспитанника Ионовна пускалась в область загадок.

Какой был мастер Вася угадывать загадки, – особенно те, которые уже рассказывала ему Ионовна раз по двадцати, – чудо! Вы, например, читатель, вовсе не мастер отгадывать загадки, и поди, я чай, и самых обыкновенных не можете разгадать? Но нашему, например, что бы это значило: четыре потатя, да четыре мотата, да два охтухта, да один махтук? – Вот и не знаете! А если бы Вася мой был тут пред вами в эту минуту; он и сказал бы вам чистосердечно: «Эх вы, и этого не знаете! а я так вот знаю. Это просто – корова! четыре потата-то – но́ги значут, а мотата-то – вымечки, а два охтухта-то – рога, а махтук-от – хвост. Вот и вся она, мамина Субботка – как есть! Поняли теперь»? А поняли, так разгадайте вот еще что: «идет свинья из Питера, вся истыкана?» И это не хитро! Другой, пожалуй, подумает, что тут и в самом деле идет речь о петербургской свинье, которых я, благодаря бога, до сих пор в Петербурге и не видывал. А если бы Вася был в это время, так он просто сказал бы: «Это наперсток, а не петербургская свинья».

А кроме этого, разве мало узнал Вася от забавницы Ионовны и мамы? Он, например, твердо пел над Ванькой-братом: «баю-баюшки-баю, колотушек надаю: колотушек с пять, лучше будет спать». Спал ли после того крепко Ваня – этого я не знаю; знаю только то, что Вася песенку эту знал твердо и часто певал над родным братом. Доучил он также до конца «турушка-пастушка» и даже часто певал: «Как поповы ребята горох молотили, да попа не спросили, а поп-от с казенки вытаращил глазенки». Видишь, верно, удивился поп, что ребята-то его ныне уж не спрашивают. – Певал он иногда забавно, как княгиня умаливает русского купца, а может быть и откупщика: «Пенек, пенек, отдай твою дочку за мово сыночка, за моего князя, за князя младова. У нашего князя кареты высоки, да все однобоки; кони вороные, да все-то храмые, кобыленка гнеда, на ней едет беда». И тут же – как будто кстати – добавлял: «Как ворона-невеста села не на место, а воробушек-шурин глазки прищурил». – «Смеется, вишь, знать?» – добавляет старуха: «Как пенек-то отдал свою дочку за князя-то. Воробышку все смешно: он ведь, веселенький, золотой мой Васенька». А Васенька узнал еще: «Как у вашего господина разыгралася скотина: и коровы, и быки, и дворовы мужики, тараканы в барабаны…» И все это рассказывал отлично, защуривши глаза. А за этим вдруг еще и пропоет весело: «Ты Николка-Николай, сиди дома не гуляй: твоя жена пышка, на улицу вышла; на камышек села, три лягушки съела». – Зачем этот невкусный французский соус? – Вася с Ионовной не рассуждали много, а просто пели, потому только, что из песни слова не выкинешь. А после этого еще звончее пелось ему: «Как Сашуркина мать собиралась умирать, умереть не умерла, только время провела».

Но это еще все теория, а то и в практической жизни много узнал от старух своих маленький Вася.

Если, например, кошка вытягивала строкой хвост и бросалась из угла в угол, или сидит на окне и лижет лапу – да как еще весной это, или летом – так, по приметам мамы и Ионовны, это непременно означало: к теплу. Ну, а вся при этом кошка еще и по морде себя прихватит: это, говорит, она умывается перед гостями – непременно. А если дворовые собаки переставали играть и начинали выть, то Ионовна тотчас спрашивала маму: «Что это псы-то смердящие опять заголосили? верно, Семеновна, старая-то барыня умрет у нас?» И действительно старая барыня, которая лет семьдесят была в чахотке, по предсказанию Ионовны с собаками, умирала наконец. Курица ли где-нибудь загорланит от ястреба, или собаки, – Ионовна тотчас предскажет дождь. Петуху ли Матюшка-разбойник заворотит палкой хвост на сторону, – это уж, по словам мамы, он непременно подманивает тучи. Глупая ли ворона, или шельмоватая галка сядет перед Ионовной, да вздумает почесаться под крылом, – так уж и жди не сегодня, так завтра, дождя. Голубь ли там начинает нежничать да ворковать на крыше с голубкой, – ну, опять ненастье. Пара воробьев завозятся между собою и зароются в пыль на дороге, – это непременно гроза будет – это уж как сам барометр у Ионовны. Ласточка пролетела низко под окном, – «это она, птичка божья, за грозой летала, Васенька-батюшка», – говорит Ионовна. Мухи ли, наконец, западут на Ионовну, – «это они, проклятые, перед ненастьем едят так человека». А наконец и человека этого – себя – Ионовна разбирала по косточкам. Не говоря уже о том, что нездоровье и немочь Ионовны всегда предсказывали ненастье, Ионовна предсказывала не одни эти пустяки, что правая рука чешется, например, к тому, чтоб отдавать деньги, а левая к тому, чтоб взять деньги; нет, она, мне кажется, знала: у какого из наших сословий чешется больше правая рука, и у какого зудит больше левая; у кого, по какому министерству, чесотка на правой, и у кого завелись шелуди на левой? Она, мне кажется, знала даже: кто из нас встает с постели правой ногой и переходит по бархату счастливцем в пуховое свое кресло, и кто пораньше встает левой ногой и ползет верст за семь на службу, а кто