Крепостное право. Старое старится, молодое растет - Гавриил Никитич Потанин

– А ты плюнь да отвернись от него! – выговорила мама твердо, стегнув разок возмутившегося духом богомольца, а затем так принялась отстегивать и маленького смутьяна Ваню, что тот, бедный, после и во всю жизнь свою помнил, что не следует порядочному человеку высовывать свой язык в то время, когда православный христианин молится богу. Словом, скорее тятя-рыбак, долго растолковывающий своему сыну о перышках окуня и красноперки, отставал наконец от Васи и говорил так: «Ну, брат, ты верно мал еще – бестолков: не понимаешь, что у этого идет перышко вот куда, на спинку, а у того вон куда, на брюшко». Какими бы то ни было средствами, хоть с помощью Ионовны, Чудихи и прочих старух, которые еще бестолковее перевирали молитвы, она все-таки доучивала их с Васей до конца! Какие плоды от всего этого вкушения закона божия – разбирать теперь рано. Достаточно сказать, что Вася побегивал один уже к обедне, усердно отмаливался на колокольне, и вовремя прибегал домой, прямо под поцелуи мамы, которая еще и допрашивала его: «Ну, что, сынок, помолился?» На что Вася всегда смело отвечал: «отмолился, мамынька, совсем уж отмолился, – вся уж отошла…» И затем тотчас начиналось опять заботливое допрашиванье мамы: «Ну, теперь не хочешь ли, сынок, позакусить до обеда?.. Да не хочешь ли закусить вот и этого еще?.. Да закуси вот крошечку еще пирожка с яичками…» И Вася так опять закусывал, что у него начинали слипаться глаза.

Сильное влияние старух на ребенка не затем здесь так широко рассказано, чтобы этим затмить влияние на него отца. Ничего не бывало. Нам уже известно, что тятя потасовкой, тузами и теребачками превосходил иного уездного учителя и даже всех приходских, взятых вместе; но дело здесь в том, что он передавал сыну терпеливо и с толком, отнюдь не требуя того, чего требовать было нельзя. Мама же, напротив: она, например, знать не хотела, что Вася спит. «Во сне молись!» – кричала она в азарте русского религиозного духа. И разница их учения заключалась в том, что у тяти Вася исподволь научался только тому, что ему больше нравилось или занимало. Сокрушаясь, например, о том, что тятя принес с охоты много пташек, и все убитые, Вася незаметно узнал, что это за птички и для чего их тятя убил. Вздыхая о покойниках и с сожалением поглаживая их перышки, Вася незаметно научился разбирать, который из них куличок, а который бекасик, который чирочик, а которая кряковая. Познал, наконец, что такое пигалица и что такое Мартын, – тот самый Мартын, которого еще петербургский дяденька называл «Мартын Задека». – «Этакий, говорит, есть какой-то в гадательной книжке у старой барыни». Узнал Вася постепенно и научился скоро отличать убитого скворца от убитой перепелки. Узнал он даже пение певчих птиц: видал в клетке желтобокого чижика и молодца-щегленка. Видел даже у соседа попугая, и часто с удивлением посматривал, как твердо и ясно выговаривает тот своему барину: «Дуррр-ак!» У тяти были даже два соловушка, которые сидели в зеленых коленкоровых клетках, – и их узнал Вася, и научился даже щипать и черных тараканов для тятиных соловьев. Отличал уже голубя немецкого от мохноножки, а мохноножку, от верхолета и турмана, не говоря уже о сизяках и голубях диких. Звал твердо зиньку, которая была сущий разбойник против тараканов-прусаков, и глотала их живыми; знал даже это, что Вавила-дворник, появившийся из каких-то верховых мест, называл эту же самую пташку смешным названием «берглеска». Вася познакомился даже с соседним ястребом помещика Смирного и оттащил ему парочку своих голубей, – конечно не подозревая того, что ястреб их не помилует. Впрочем, последнее обстоятельство был обман. Помещик Смирной купил голубей очень смирно, много об этом с Васей не рассуждал и не рассказывал ему: зачем именно нужны были ему голуби, а просто подманил Васю к окну, спросил: не наловил ли он ему голубей? и потом насыпал ему за принесенных столько в подол яблок, что Вася в восторге прибежал домой. Да после уж, когда Ионовна растолковала ему, что ястреб, наверное, голубчиков его съел, Вася вздумал было задать реву о покойниках, да и то должен был вытереть кулаком слезы, потому что грозная мама, сказавши пословицу такую, что «снявши голову, по волосам не плачут», хотела еще Васю поколотить: зачем отдал своих голубей, не спросив ее. «А отдал, так уж, – говорит, – молчи, – теперь не воротишь их: они съедены». Ну, словом, в настоящее время Вася узнал уже так много житейского, что всего и не перескажешь.

Достаточно, если я обращу внимание на то, как велико было влияние старух в религиозном настроении ребенка, и было ли это в самом деле религиозное настроение, или это были только одни угловатые формы, неуклюжие и непонятые сердцем, а внушенные только страхом и плеткой. Проследим для этого тот любопытный период, когда Вася перестает уже быть непорочным младенцем, и религиозной своей стороной – первым своим говеньем – входит уже в жизнь.

Мы уже видели, как мама учила Васю молиться богу, видели, как вторая его мать, Ионовна, – вздыхая беспрестанно о божьей книжке псалтыре, в которой она ни слова не понимала, – научала ребенка всякому вздору. И конечно точно также, как научили они Васю предрассудкам, поверьям, заметам, преданиям, – словом, всякому хламу, заграждающему прямую дорогу к истине, точно также научили бы они его и суеверию, и ворожбе, и колдовству, и волхвованию, если бы самих их не шугнул за это старый их поп, Макарыч. Теперь посмотрим, как старухи научили Васю говеть, и в чем именно, по их пониманию, заключалось значение этого таинства.

Нет сомнения, что в сердце строгой и твердой мамы была глубокая преданность Промыслу, страх божий, упование и сокрушение сердца, – ну, словом, все прекрасные начала, которые мы всюду находим в детях природы безыскусственного воспитания. Но что такое эти прекрасные начала? Вечно подавленная неволей Марфа Семеновна разве могла их чем-нибудь выяснить своему любимцу сыну, когда у нее даже не было для этого слова, не было, наконец, и минуты свободной, чтобы обдумать, обсудить, прояснить себе, а потом уже передать своим детям?

И она, как Ионовна, начинает бессмысленно с того же совершенно непонятного ей псалтыря, и она, зная только одно, что псалтырь книга божия, так же, как бестолковая сказочница Ионовна, вздыхает и говорит своему ребенку: «Грех тебе будет, друг мой, Васенька, что