Крепостное право. Старое старится, молодое растет - Гавриил Никитич Потанин

ты совсем псалтырь оставил – псалтырь книга божественная, а от бога грех отставать. Тебе уж вот семь лет исполнилось, пост скоро будет, говеть со мной будешь; как-то попу-то ты скажешь, что ленился учиться-то?»

А за этим тотчас опять является Ионовна и начинает вздыхать безмолвно и благочестиво, или за вздохом еще не вытерпит и добавляет: «Поп-то, золотой мой, сядет на железный стул, да и заставит возить себя по всей церкви, да так, что просто и… как, – беда! А за леность-то еще заставит в ступе воду толочь, аль еще хуже – из песку веревки вить, – просто смерть, как мудрено, ни в жисть не совьешь с непривычки-то. Ну, а за скоромное! ну!.. уж нечего и говорить! просто-запросто напрочь ухо отрежет, да на известное место заплату и положит. Так и ходи с заплаткой! Вот как, золотой мой! Ты еще не оскоромься, кормилец, постом-то? сохрани тебя Господи, – беда! Поп же такой сердитый, старый-то, страх! А ему стоит только слово пикнуть, так Господь ведь уж ни за что не даст разговеться, – и яичка красненького не даст, так и сиди целую пасху без яйца. Да что уж и за праздник без яичка? особливо пасха-то без красненького – что?..»

И за этим наставница Ионовна наскажет еще такие страхи ребенку, что тот, бедный, не знает, как и с собой справиться. Как на самом деле пойдешь к попу, когда этот отец святой по рассказам Ионовны, вышел страшнее медведя, которого, кажется, более всего на свете боится русский человек? Поневоле после того будешь благочестиво вздыхать, да смиренно поджидать великого поста.

Но вот и пост пришел. Вася не ходит и на кухню к Анхимычу, не хочет и думать о скоромном; только в благонастроении нетерпеливо допрашивает маму: «Скоро ли будут печь кресты да жаворонки?» Вот только этим и утешал себя Вася: Вася уже знал основательно, что кресты и жаворонки – это такая штука, около которой можно еще поститься. Стоит только обработать парочку, то так наешься исправно, как наедаются у нас только на Масленицу, да еще на поминках.

Вот наконец и кресты пришли. Вася разломил один из них и нашел в нем, как и в прежние годы, свои запеченный гривенник. Ионовна сама же этот крест с гривенником и подсунула Васе, чтобы не огорчить его: будто он у нее такой несчастный, что ему уж и гривенничка не достается на счастье. И Вася был доволен своим счастьем в гривенник и крест тотчас съел, а гривенничек после того проел на лакомства. И стал после того еще смиреннее поджидать подлета жаворонков.

Жаворонки наконец прилетели из печки, как из жарких стран, да такие важные жаворо́нки, с растопыренными, как у орла, крыльями, с заслон величиной; голова в кулак, нос как бородавка, а вместо глаз изюмины воткнуты. У одного так даже на заду такая вздулась шишка от жару, словно кто ему на хвост-от пушку поставил. Сама мама научила Васю, как подсовывать ладонь под хвост к жаворонку – из предосторожности, чтобы весенний певец не переломился! А Ионовна так даже наставила Васю, как должно нести певца на двор, где удобнее выставить на высокое место, как будто на удивление всем глупым воронам и воробьям, и как бы получше пропеть то, что певала она сны когда-то в детстве: «Жаворо́нушко, мой батюшко, полетай в теплый край, принеси весну, весну красную!» Или вот так еще: «жаворо́нушко лесной, не пой рано весной!..» Или наконец уж еще вот как: «Жаворо́нки, на море полетите, весну красную принесите!..» Ионовна даже сама поплелась за Васей, как тень его, сама и место ему указала, сама и песенку ему подсказала, чуть-чуть только не подтянула тенора́. Так было любо Васе, что скоромного уж вовсе есть не хочется.

Правда, что тут случилась с ними маленькая неприятность: на новом неудачно-выбранном месте – пока они рассуждали между собою – первого жаворо́нка тотчас стянула бестия-Шеверюшка, и, даже не поделившись с Азором (который было так ловко подскочил), в глазах Васи и Ионовны, проглотил чуть не целиком! Но это огорчение Ионовна тотчас же замяла: вместо одного жаворо́нка, она живо принесла еще двух, и даже принялась объяснять Васе в утешение, что их обоих можно съесть. Последнее, конечно, Вася и сам знал очень твердо, но все-таки отраднее ему, когда тоже повторяет и уставщица Ионовна. А потому, покараулив уже зорко второго, сидящего высоко на крыше, Вася, как только окончил свое отпевание, тотчас стянул его за хвост и с азартом отхватил зубами крыло, с тем, чтобы жавороночек его уж не беспокоился – не летел далеко за границу. С другого хватка он перекусил его голову, а с третьего раза выкусил из хвоста что-то вроде магометанской луны, – так что, когда после всей этой операции Вася взглянул на своего жаворонка, то сам себя спросил: «Что это за птица? Ну, на что он стал теперь похож? – настоящий блин без головы-то!» И Вася решил наконец, что в память Масленицы не худо и блин съесть, – блин съел. И после того забыл Вася день, в который прилетали сытные жаворонки из печи, забыл даже и то, что был у него истыканный ключом, рябой и желтый, как канарейка, великопостный жаворонок.

За жаворонками и Алексей – Божий человек пришел. Об Алексее божием-человеке Ионовна наверняка пророчила, что около этого времени непременно пойдет с гор вода, по долинам трава; а между тем с Алексеева дня, на целую неделю, такой заворотил генерал-мороз, что и сама пророчица убралась на печку и, скорчившись, как сморчок, смирно посматривала на запушенные белой мерлушкой стекла, да с кашлем приговаривала: «Какая ноньче сердитая зима-то стоит у нас на дворе, – беда. Сохрани Господи, коли долго будут этакие морозищи! – пожалуй, этак и на печке-то совсем заморозит человека… Страх Господень как студено!..»

Но за то вслед за этим, такой дохнуло весной, что в один день живо заплясали все навозные кофейные ручьи и даже зашлепали мужицкие лапти по зеленой грязи; высоко замочились бабьи хвосты, а две из них так, под общий хохот, растянулись еще и на базаре. Словом, все опять ожило до того, что даже сама Ионовна сползла с печи и пошла посмотреть, в которую лужу запускает Вася грецкие скорлупы, с соломенными мачтами, представляя в лицах бесчисленный флот королевы Виктории.

Более всех весна, конечно, подействовала на Васю. Сами ручьи не плясали так живо, как плясал он по всем лужам и во дворе, и на улице. Никакие лапти, никакие даже онучи,