Крепостное право. Старое старится, молодое растет - Гавриил Никитич Потанин

он в праздник. И хотя любил Ионовну и верил ей, как уставщице, однако в настоящую минуту усомнился и подумал: «Да что это такое, однако: как только проснется человек, тотчас его, по велению божию, хлыщут вербами? – это что-нибудь да не так! Верно, врет наконец Ионовна-бабушка? ну да! прихвастнула немного, знать, старая шутиха. И по глазам то вижу, что прихвастнула. Как бы бог-то в самом деле велел, глаза-то не смеялись бы так у нее…»

А Ионовна между тем продолжала все:

– Какая жалость, мой батюшка Васенька, что ты не был у вербушки-то на заутрени! какие там знатные вербы-то были, любо-дорого посмотреть, уж на всякие-то манеры разукрашены: и золотцом, и тряпочками-то, и бумажками-то, да уж так что и сказать-то тебе всего не умею. Особливо вон барская-то верба – у-у! как знатно разубрано! всякой-таки вот всячиной и расписана! просто загляденье да и только! А ты, знаешь, что: как вот умоешься, да помолишься богу, возьми да и сходи в горницу то, да и посмотри в углу там, в зале, верба баринова поставлена: Чудо, какая знатная, – просто глаза-то все пересмотришь на нее. Словно праздник какой нарядный…

– А?.. ты правду говоришь, не врешь, бабушка?

– Еи-богу, золотое! да разве я буду тебе напраслину говорить для праздника такого? Что ты, золотик?

– Ну, я схожу, пожалуй, погляжу. Вот только чулок найду.

«Ах, ты Господи! Какова однако эта старая Ионовна?» – думал Вася: «А еще ведь каждый день со вздохом рассказывает: «Не вижу, – говорит, – батюшка кормилец, не вижу: глаза уж больно плохи стали!» – Ну, а вот и оказывается, что она просто все видит; выходит, значит, что она притворяется только, старая шутиха. Вишь и к заутрени успела уж слетать, и там все разнюхала, у всех выглядела и высмотрела все хорошие-то вербы. Ай-ай, какая она птица! Настоящий гусь лапчатый! А все не вижу, говорит…»

Так рассуждал Вася. Между тем его подергивало любопытство, и он только что вздел сапожнишки, поутру жесткие, как железные, и напялил брючишки с навозной бахромой внизу, живо побежал из своего чуланчика в господский дом, чтобы рассмотреть, что это за барская верба такая?

– Эх, какая штука-то! – сказал он, осматривая в переднем углу что-то мохнатое. И с этим словом подвинулся вперед, ближе. Оглянувшись, нет ли кого в комнате, чтобы невидимая рука не схватила его за чуб, Вася принялся пальцем потыкивать в коленкоровые цветы, да поглаживать скользкую золотую бумагу, чтобы уж окончательно убедиться, что Ионовна говорила правду.

Действительно, в переднем углу стояла верба, пушистая, как древо, и пестрая, как ситец для обивки мебели. И чего там не было: на ней были нашиты и цветы из тряпочек, и звезды из золотой бумаги, и искусственные конфетные плоды и ягоды, и огарочки восковых свечей, прилепленных со всех сторон, как на паникадиле, и горевших во время всенощной на дому, и наконец восковые, сильно румяные херувимы, от собственной тяжести висящие вниз головой, как живые куры, которых несут с базару. Словом, это было такое великолепие, что Вася, совершенно сбитый с толку, только подумал, уходя в свою избу: «Ну, да не может же ведь быть, чтоб Господь не любил того человека, который с этакой знатной вербой приезжает в церковь. Мамина, например, верба, или Ионовнина перед этой, да что они такое значат, – просто розги какие-то! А эта?..» И он со вздохом остановился в дверях, оглянулся, чтобы еще издали окончательно обозреть царскую вербу, и еще-таки добавил в заключение: «Какие же счастливцы эти господа, – все-то они себе сделают, что захотят; вон ведь уж херувимчики-батюшки, и те тут же привязаны – мотаются. Чудо как все это красиво. Ну, славная это штука! Э-эх! мне с этакой вербушкой никогда не придется молиться?..»

И он со вздохом затворил дверь, и понурив голову, пошел к себе в избу.

В тот же день вечером мама объявила Васе, что он с завтрашнего дня должен будет говеть, вместе с нею, на что Вася охотно согласился, и только про себя по-ребячьи подумал: «Как это еще говеют? что там делают в церкви-то?»

И вот в понедельник Васю действительно заставили говеть, то есть: велели ему умыться, помолиться, прочитать кроме богородицы еще и другие молитвы, хоть с подсказыванием, а многие по половине только, но зато все – много молитв. Запретили таскать с раннего утра хлеб и притрагиваться к маминым сухарям, словом: не дали есть до тех пор, пока мать не пришла от обедни. Надзирательницею над всем этим была поставлена Ионовна, которая по этой необходимости и говела сама на шестой.

Но понедельником Вася остался недоволен, потому что, как нарочно, именно в понедельник и напал на него страшный едун, в особенности после сытного вербного пирога с соминой. Вечером, на сон грядущий, он даже сделал такое заключение: «Это, значит, дома так говеют – не едят, а вот узнать бы надо, как в церкви-то они еще говеют?..»

Для этого во вторник Вася сам напросился было с мамой идти в церковь к обедни, чтобы уж окончательно распознать, как там еще говеют православные христиане; но остался недоволен и вторником, а именно тем, что служили очень долго, и – главное – не пели, как в праздники большие, а все что-то читали из золотой книжки. В этот день, на сон грядущий, Вася сделал вот какое заключение: «Совсем не так служат, как на Масленицу». – И даже спросил маму свою, зачем дьякон был в черном? На что засыпающая мама ответила: «Это страсти Господни, сынок, всегда уж так бывает на страшной-то неделе».

– А, а!.. – отозвался Вася. И оба заснули.

В среду, несмотря на то, что Вася отнекивался было и отзывался болезнями брюха и головы, его все-таки повели в церковь насильно, да еще два раза: поутру и после обеда. Мама и Ионовна говорили ему – со вздохом – важно, что это «так уж следует…». Все приближенные к нему провожали Васю, как в поход. А некоторые из дворни, в людской, так даже и спрашивали заботливо: «А что, брат, грешки-то попу свалил, что ли, или нет еще?.. Поди, я чай, порядочный-таки мешочек понакопилось, али один грешок во весь мешок? – а? Ступай-ка, брат, отвороти его…»

– Ну, много еще на нем греха – съел, петуха, – экая важность! – говорил, лихо подбоченясь; петербургский человек: – не очень-то скоромная штука! вот кабы до курочки-то самой добрался!.. ну, так оно погрешистее тогда было бы.

Раздался хохот. Вася не понял, но вздрогнул.

– Что вы, ребята, ржете над ребенком, словно жеребцы