Крепостное право. Старое старится, молодое растет - Гавриил Никитич Потанин

с Васей. Не знали даже, чем и накормить Васю: и просвиру ему еще целую дали, и чай сладкий ему сделали, и пирожного Ионовна уже сунула – не утерпела, и сам Анхимыч какого-то грибного соусу принес. И наконец еще сам барин с барыней, через маму, прислали ему две просвиры. Вот как все заботились о Васе в этот не обыкновенный день! Даже сам тятенька и дяденька поцеловались с Васей дружески, говорили с ним запросто и даже шутили очень на короткую ногу, а что всего важнее, в этот день не только не побранили его, даже целый день не учили ничему! Так что, когда Вася вырос наконец и состарился, он все-таки помнил, что самый покойный и счастливый день в его жизни – был этот, а самый веселый и радостный – была чрез два дня пасха!

В великую субботу, несмотря на то, что эта суббота в самом деле великая, – начали хлопотать около куличей, зудеть и соваться около яиц и горшков с сандалом. А когда между всем этим забегали еще и девки со своими утюгами, ну тогда пошла работа суетливее тасканья дров на пароход, а суета вышла, как на самой большой ярмарке.

– Лба-то не дадут перекрестить, не токмо-что в церковь божию сходить, для таких великих дней! – утверждали мама и Ионовна, командуя всем этим, как полководцы в решительную минуту. «Согрешила я, грешница, с ними окаянными!» – говорила сокрушительно мама, называя в этот день окаянными не гостей господских, а девок, которые бессовестно надоедали ей со своими пасхальными юбками. Тятя, как отшельник от суеты мира сего, так на целый день и закатился по закупям, так до ночи и прошатался где-то на привозном базаре и отыскивая какие-то вареные чесноковые колбасы, господам на розговенье. Сам петербургский дяденька объявил Васе, что в этот суетливый день учиться некогда, потому что ему решительно нет минуточки свободной – дела по самое горло. Да если посудить резонно, да разобрать подробно, так и самому Васе тоже было решительно некогда: то он сунется посмотреть, как мама красит яйца, – ну, конечно, и ему нужно не опоздать также запустить в краску свое маленькое шпанское яичко, собственно для своей праздничной забавы; то он сунется посмотреть, как она оплетает веревочками из теста праздничные куличи, – ну, конечно, и ему нужно также отхватить кусочек теста и из него слепить свой узорчатый маленький куличок, собственно для своего розговенья завтра; то сунется посмотреть, как от луковичной шелухи красятся у тетушки Лепестиньи желтые яйца; то сунется рассмотреть, как от шелковых лоскутьев расписываются у Ионовны пестро всякие яйца; то вдруг сама мама даст ему особое поручение: окончательно отделать ей куличу нумера второго, и даже выставить на ней решительно все миндальные и изюмные украшения, – словом, нарядить ее так, как следует к такому великому празднику. А это ведь, осмелюсь доложить, господа петербургские булочники, труд не шуточный! Положим, что тыкать пальцем в сырое тесто и всякий из нас сумеет; но так искусно подтыкать все бока у самой лучшей, великолепной, нумера второго куличи, едва ли кто возьмется, да едва ли кто и кончит такое большое дело так безукоризненно и добросовестно, как у Васи. Он растычет не просто как-нибудь, очертя голову – нет! он растычет с чувством, с толком, с расстановкой, да еще подумавши, да еще сообразивши, да еще несколько раз выковырнувши и поставивши изюмный и миндальный глаз и посмотрев на это дело издали, с таким удовольствием, как будто желая кого-нибудь спросить: «А? каков я-то? каково, например, я тыкнул ее в последний-то раз!» Так что, смотря на него, вам даже делается даже грустно, что такой необыкновенный талант гибнет без образования. «Родись-ка такой гений в Петербурге! – думаете вы: – О-о! да он непременно выстроил бы себе трехэтажный дворец из плюх плюх с кренделями». Ну, одним словом, Вася был один из величайших булочных гениев погибших в неизвестности. Впрочем, к чести сказать, поощрительная мама не только всегда с удовольствием смотрела на произведения Васи, а даже с особенным удовольствием задавала сынку такую работу, не говоря уже о том, когда сынок вызывался на нее сам.

А между тем, такое родственное обращение с изюмом и миндалем, такое близкое сношение с великолепной куличой, нумера строго, вводило постного Васю в такое искушение, что он едва-едва крепился, и чуть-чуть было не словил горсточку изюму при отделке; хорошо еще, что сама мама догадалась и дала сама ему, будто за работу.

Но вот наконец отделанные нумер первый, второй и третий и Васина маленькая куличика, – все это, как свадебный поезд поскакало на лопату и все это наконец запятили в печь. Печь эту, для пробы, подсыпали было и мукой, но все-таки, как видно, оказалась она безнадежна, потому что мама, Лепестинья, бабушка Чудиха, Ионовна даже сам Анхимыч, как часовые, безпрестанно заглядывали в чело и будто у заслона допрашивали: «А что, ваши-то каковы? Э, еще не зарумянились хорошенечко; верно плохи выйдут. Экая беда какая?..» Однако, несмотря на пророчество самой Ионовны, что куличи для такого великого праздника, наверное, выйдут не то, чтобы этак-так того… все-таки, когда их допекли, да вынули, да расклали по столам, лавкам и полкам, да пошел от них праздничный, благородный, масляный запах, не такой, как от будничного ржаного, да еще из-под чистых полотенец выглянули они таким смеющимся лакированным глянцем, то такой вышел соблазн для Васи, что хоть вон беги. Да оно, признаться, и лучше было бы, если б он вовремя вышел вон, а то как-то нечаянно и случилось с ним вот что…

Вася смотрел, смотрел на все это, да как вспомнил, что поповский стул и веревки – все это дудки, не вытерпел и искусился. Мать только было отвернулась куда-то, вышла, что называется на минуточку, Вася степенно выковырнул из кулича нумера второго один миндальный глаз и тотчас его проглотил; еще отвернулась мама, он еще слупил с пяток и этими полакомился. А как вышла она зачем-то в амбар – минут на десять, – Вася в такое впал искушение, что совершенно забыл о посте великом, и о говенье, и о всех наставлениях законоучительницы Ионовны. Он не только облупил окончательно кулич нумера второго, а даже как-то ненароком прихватил еще и одно красное яйцо. Живо кокнул его о печь, чтоб не смело вперед соблазнять Васю; запел что-то великопостное, чтоб не слышно было из соседней конурки, как Вася занимается луплением, и после всего, запрятал скорлупу в сапог, скромно засел в угол – попробовать разговеться