Крепостное право. Старое старится, молодое растет - Гавриил Никитич Потанин

А между тем пришел и дяденька. Мамынька не утерпела и тотчас ему сказала: «Ведь вот, – говорит, – что наделал сахар-то мой», да еще и прибавила: «Ну что, – говорит, – с ним делать-то станете, когда он, скот этакой безрогий, еще читает книгу, а видит-то верно фигу: как будто уж там и не прописано все этакое, что грех и что не грех хорошему человеку. Нет уж верно и книга вам не поможет; не поможет ли разве вон отец?»

– А в чем? Пожалуй, помогу! – сказал, как будто восставший из земли, отец, пришедший с базару.

– Да вот ведь что сделал дурандас-то ваш…

Мама не утерпела, и тятеньке рассказала все также до крошечки: и про куличу облупленную, и про яйцо проглоченное, да так подробно, что тятенька наморщил даже лоб.

И вот наконец все они: и тятя, и мама, и Ионовна взапуски пустились говорить над Васей, как стыдно есть скоромное, и какой это грех; и какой великий грех есть скоромное в такие великие дни, да еще после причастия; как наконец бог этого не любит, и как он наказывает за это человека: не дает ему разговеться и увидеть пасху.

– Да и на том свете, в светло Христово воскресение, за это, ни за что не дадут красного яичка, – добавляет Ионовна. – Ангелы-то божьи все будут разговлятися яичками, ну и угодники христовы с ними тут же уж… а ты и сиди да посиди где-нибудь в уголке без яичка, по этому самому, что здесь не соблюлся, согрешил, значит – оскоромился. Вот и взгрустнется тогда! и-их, как взгрустнется!.. Тошнехонько будет…

– Да тем больше не следовало есть, что всего и осталось-то часа четыре до заутрени. Это баловство только одно, за которое вот порку тебе, брат, следует задать перед праздником-то, – говорил жестко тятя.

– Что это, братец, у тебя за нетерпение такое ребяческое! – вскрикивал петербургский дяденька. – Ну, как это тебе не совестно?

– Да добро бы уж, хоша бы поел-то вплотную, как следует человеку: ну, тогда бы уж хоть не досадно было; а то ведь так себе – лизнул только, и больше ничего: выходит одно только баловство, – заключила после всех мама, и что-то вроде угрозы добавила: – ну, а ты смотри, Василий, отец-от вон не сечет тебя, дурака, потому только, что нынче дни такие… а уж при случае он тебе этого не забудет!

– Да, любезный, ты пока это заруби-ка себе на нос, а уж я, брат, тебе это в добрый час припомню! Ты ведь знаешь меня? – отхватил наконец тятенька.

Вася знал этот добрый час; притом же все, что говорилось ему, было в самом деле так трогательно и горько, что ребенок расплакался, и, засыпая в полусонном бреду, подумал: «Счастливцы, ей-богу, эти люди – господа; целый пост они едят скоромное, как нехристи, и все им ничего! А я вон раз только попробовал всего то одно только яичко съесть, – все принялись со мной ругаться; а их вон так никто не ругает. А я-то?.. Эх, Господи – несчастненький! попробуй-ка хоть крошечку откусить, так тятя, пожалуй, отпорет так, что небо покажется с овчинку. Вот оно что значит простой-то человек!..»

И на этом слове Вася заснул накануне светлого Христова воскресенья.

Мама с тятей тоже прикорнули перед заутреней; петербургский дяденька пошел установить на окно свой транспарант, а над сонным Васей осталась одна только вечно бессонная Ионовна. Ионовна с таинственным шепотом и бормотаньем про себя усадила в лукошко чучела петуха и курицы, слепленные из хлеба, клейстеру и прочей дряни, учителем Асафом, и купленные у него за пятак с уступкою, собственно для Ионовны. С молитвою подсунула под них старуха маленькие шпанские яйца своего пестро-всякого раскрашивания; даже вместо подстилки очутился в лукошке ее праздничный нарядный платок. Все это собственно для того, чтоб с этим явиться к своему Васе утром и окончательно развеселить его по праздничному, а в беседе с ним, пожалуй, и уверить бестолкового, что эти яички снесли ему деревянные куры к светлому дню.

Вечно занятая заботой о своем Васе, Ионовна долго еще возилась около своего коробка, усаживая, высаживая и пересаживая все тех же деревянных болванов и раздумывая, как бы приличнее их усадить, и как бы ловчее представить их внезапно обрадованному праздником ребенку. Окончив хлопоты, она вышла взглянуть на черную ночь, и даже послушать, не ударили ли уж и к заутрени; но тотчас с дрожью возвратилась на свою родину – печь, кряхтя, покашливая и бормоча: «Ночь-то какая бедовая, Христос с ней! точно света преставленье… Я думаю, скоро и к заутреньке ударят, вот и праздничок при… ш… ш… ш».

А между тем черная ночь все гуще и гуще ложилась над святою Русью! Старая Ионовна на много ошиблась в часах, и потому ей еще очень долго пришлось почесываться да повертываться на горячих кирпичах. Не скоро дождалась Ионовна светлого праздничка, так долго и нетерпеливо ожидаемой пасхе!..

Глава VII

– Сынок, вставай!

Но мать остановила поднесенную над сыном руку, как будто в раздумье: будить, или нет, ей своего любимца, который так крепко спит.

– Светик мой, пасха!.. – выговорила над ухом ребенка старая Ионовна, и Вася быстро вскочил. Но тем пока и кончилось: он сел на кровати таким растрепой, как будто ему сейчас только задавали таску. Продирая глаза и протирая их кулаком, он еще не очнувшись спросил:

– А что, разве пришла пасха?

– Пришла, золотик мой, пришла – с яичками… – взволнованным голосом, перебивая родную, ворковала Ионовна: – да с красненькими, – добавляла она в заключение. Родная между-тем говорила твердо:

– Пришла, мой друг, и пасха наша. Вставай теперь. Слышишь, везде звон какой?.. Это нас зовут: пойдем к заутрени.

– К заутрени?.. – Вася почесал в затылке, позевнул в раздумье и даже сел поперек кровати. Но тем опять и кончилось; он прищуристо посмотрел на маму, которая светила ему огарком, а опять-таки позевывая, повторил: – Да там дадут, что ли, мне яичко-то?

– Дадут, светик мой, беспременно дадут… – перебивала дрожащим голосом Ионовна: – красненькое дадут, славное такое – съесть можно.

Родная в этот раз заговорила построже:

– Да ну! одевайся, полно ломаться-то! ведь скучно стоят-то наконец перед тобой; дадут и яичко в свое время, только сбирайся скорее!

– Ну ладно, пойду, пожалуй, – давай нарядиться-то во что?

И Вася свесил уж с кровати ноги.

– Нарядись-ка, золотик мой! на-ка, вот халатик-то твой… – и старуха