Крепостное право. Старое старится, молодое растет - Гавриил Никитич Потанин

– Это не тот, бабушка, – что ты, какой?!

– Ах, какой ты скучной! – заговорила уже нетерпеливо родная: – тебе говорят, вставай да умывайся скорее, – не продеремся совсем вперед, так и придется стоять в сенях. – Надевай!..

– Старый-то? ну как бы я не пошел в старом на пасху! Чего тебе – все наряжаются, а я в старом ступай…

– Наряди уж его, Семеновна, родимая, в новенькой-то, – вишь как захотелось ребенку; знать, брюшком уж… что уж? Праздничек светлой же… – умоляя, дребезжала Ионовна.

– Знаю я, матушка Ионовна; наряжу я его к обедни, как должно быть; а у заутрени-то его воском зальют: сюртучок от новенькой, ну и испакостит его за один раз – вот ведь что! – надевай, сынок, этот…

– Надевай, светик мой, надевай; мамынька-то сущую правду говорит. Дай-ка ручку-то правую, я всуну в рукавом-от.

– Не пойду я в старом на пасху! – прикрикнул Вася на попечительниц, и вырвал у Ионовны руку, которую старуха взяла было так бережно, как самый нежный цветок.

– Ну, оставь его дома, да запри, сказал строго отец.

«Эх! – подумал Вася. – Опять попался».

Вася совсем не заметил спросонок отца, который тут же сидел за тенью матери. Как можно скорее стал натягивать Вася штанишки, чулчишки и сапоги. И чтобы как-нибудь замять это сердитое дело, одним плеском умылся и на скорую руку мольнулся, прочитав только: «Во имя», да «Господи помилуй тятю с мамой», – не договорил даже: «Васю с Ваней».

Впрочем, сама мама, поторапливая Васю, сказала: «Ну, говорить, в церкви уж домолишься, сынок; а теперь будет и этого; пойдем только скорее, чтоб не опоздать». Вася враз всунул обе руки в рукава, и застегиваясь уже на улице, борзо пошел к заутрени с тятей и мамой, помахивая руками от веселого расположения духа.

А в самом деле весело было идти к заутрене: везде звонят во все колокола, везде плошки да свечи на окнах, – а в дяденькином окне наверху так растопырен даже и транспарант с большими красными буквами «ижем» и «хером», под короной, да с херувимами по углам; вдоль улицы так светло, по обеим сторонам играют огоньки. А Вася еще прищуривает глаз, и от плошек идут лучи, такие прямые да длинные, – очень хорошие лучи. А над всем этим черные небеса и мрачные переулки, а тут еще и яркий свет, перемешанный с черными тенями. И вот на белом доме мелькают уродливые тени, да огромные головы людей; а тут вдруг высунется страшная рука; а там черные ноги идут, как бревна. Васе как будто страшно; за то весело и хорошо, даже дрожь пробегает от легонького сюртучка и легонького морозца. Куда ни посмотри, везде бежит народ: торопливо стучат старички и старухи своими подожками, произнося удушливо: «Господи, Господи!», стучат каблуками мастеровые по тротуарам, произнося ясно: «Соборной-то как ревет, батюшка»; шаркают новыми башмаками девки в новых лакированных кушаках, бессовестно шумя лубочными своими ситцами и растопыренными, как павлинье хвосты, юбками. В запуски бегут к церкви Ванька-рыжий и Матюшка-разбойник, показывая на ожерелье из плошек около церковной главы.

– Лихо! – закричал Ванька-рыжий на всю улицу от восторга.

– Ловко! – заревел Матюшка-разбойник, придерживая своего приятеля. И оба закатились бежать.

– Пришла матушка!.. пришла светлая!.. – повторяла, крестясь, Ионовна, усиливая старушечью поступь за Васей.

– Слава тебе Господи, дождались праздничка Христова! – выговорила ясно мама, поправляя на сыне воротничок.

– Ну-ну, братец, не заглядывайся! – добавил строго тятя, посовывая слегка сына вперед. И все пошли скорее.

В это время вышли они на площадь, прямо против освещенной церкви.

И вот предстала она лучезарная в своей сияющей праздничной ризе. «Доподлинно уж светлый праздничек, – повторяла, крестясь, Ионовна: – Храм-от Господень как разукрашен, Господи! Посмотри-ка, золотик мой, как горят окошки-то, – знатно таково!..»

В самом деле, на паперти словно пожар был от огней: все лестницы заставлены плошками, на колокольне, туда – высоко, по самому карнизу тоже ряд плошек, под колоколами фонари, на куполе церкви двойной ряд бисерных мелких огоньков. Так что Вася, вывернувшись из-за угла и взглянув разом на всю горящую церковь, вывел свое собственное заключение такое: «Поди, а чай, тут плошек будет с тысячу целую!» И сказавши это, оборотясь к молящейся маме, веселыми ногами вошел в верхнюю церковь по лестницам, освещенным тоже плошками.

Внутри церковь тоже была убрана разноцветными стаканчиками, и сильно освещена свечами в вычищенных паникадилах и подсвечниках у икон. Бантики, которые пожертвовала на эти подсвечники добрая барыня Марья Александровна, красовались тут же пред всеми православными христианами.

Народ уже густел, и особенно тяжела была масса его около старосты церковного. Сотни рук протягивались со всех сторон с грошами и копейками, прося передать оные праздничку Христову; у многих зажжены были уже в руках свечи, и от холоду ярко освещали веселые, сияющие лица. Мама с Ионовной побрели на левую сторону церкви, уговариваясь встать в уголок, чтоб им не помешали молиться богу. Васю отец отвел на клирос. Вася громко уже пел ирмосы пасхальные, которые слыхал часто от отца, сам любил их, и знал наизусть. Сам тятя повел его в алтарь отрекомендовать батюшке благочинному, старому попу Степану Макарычу, и даже прибавил: «Вот, отец святой, мой-то». Батюшка, как и все мы на пасху, был очень добр, приласкал Васеньку, погладил по голове, похвалил за то, что он звонко поет, даже похристосовался и благословил его, а что всего важнее – дал Васе золотое яйцо. А тятя еще и прибавил в похвалу сынка: «Да он у меня, будьте покойны, что касается до того, чтобы спеть что-нибудь, ведь ученый на этот счет: он ведь ученик отца-то дьякона, он и на высокую ноту выдержит».

– Вот как! – сказал отец благочинный, и хотел было подивиться. Но дивиться талантам Васи было решительно некогда: нужно было скорее переменить ризу и выходить опять со крестом, евангелием и богородицей христосоваться с прихожанами.

Тятенька тронул Васю по влечу и сказал тихо:

– Ну пойдем, молодец, теперь уж домой.

– Как? разве вся уж заутреня-то? Отошла разве?

– Вся, мой друг, отошла.

Вася еще посмотрел на утомленные и гаснувшие от жару разноцветные стаканчики, взглянул на нагоревшие свечи в висячем в куполе паникадиле и подумал со вздохом: «В самом деле, значит, вся заутреня: шабаш стало быть; идти уж верно домой, нечего здесь больше делать».

При этом Вася запустил было руку в карман, чтобы пощупать, где там заседают два шпанские маленькие яичка, приготовленные для христосования с мамой и Ионовной; а яички в тесноте сплюснулись в блин. Вася сообщил отцу, что у него в кармане