Крепостное право. Старое старится, молодое растет - Гавриил Никитич Потанин

похвалят тебя, как подойдешь тихонько к ручке, еще и скажут, пожалуй: «Вот, дескать, какой умненький мальчик». А с рыву-то бросаться на них не хорошо, хошь и на пасху, а все-таки помни, что там не кухня, а гостиная; не на кулачки драться с ними пришел, а знаешь, зачем… осудят еще, да еще, пожалуй, и мимо пройдут, и не посмотрят на тебя, – вот оно и вошел, как несолоно хлебал, и стыдно тогда будет. А коли сами-то будут напрашиваться поцеловаться, так губки-то, смотри, оботри перед этим. Понимаешь? А руки-то назад в это время загни. Слышишь? Смотри, не полезь на них с обниманьями твоими – боже тебя сохрани! Это ведь не мы с Ионовной: они этого терпеть не могут. Ну, подойдешь тихонечко, поскромнее к ручке, али там в щечку приложиться, да и отойди на цыпочках к сторонке. Вот оно и хорошо выйдет! Да ты слушай, что я тебе говорю! Губы-то, смотри, держи покрепче, рот-от не разевай, да на барина-то с барыней смотря попригляднее, слышишь? Исподлобья-то не косись, а то барыня-то и скажет: «Вот, дескать, какой мужик пришел сюда, и в гостиной-то барской стоять не умеет». А держи-то себя как следыват: руки-то вниз опусти, к носу-то не задирай их, да не чешись, как мужлан какой-нибудь; смотри, умненький будь. Ступай же, Христос с тобой!»

После совета Вася отправился к господам в гостиную христосоваться. Путеводительницей его была конечно Ионовна, которая, по старости и болтовне своей, также что-то позамешкалась и не ходила к господам с поздравлением.

Барская гостиная на пасху – это предмет, достойный описания. С великого четверга начинается в ней возня: вытаскивается на двор мебель для рванья, называемого выбивание пыли; целые десятки лакеев слоняются взад и вперед с страшенными щетками для выметания двух пауков-дураков, которые не нашли себе места в покойной избе. Бессовестный стук, возня и ломка идут на целый дом, и к пятнице все это заканчивается тем, что из барской гостиной выметают наконец к празднику за год сор. Затем появляются также целые десятки баб, с голыми ногами и заткнутыми хвостами, и домывают, по приказанию барыниному, гостиную до того чисто, что она становится наконец как дорогая игрушечка. За то перебранки и огрызанья баб с лакеями продолжаются вплоть до Христовой заутрени, пока поставленные на карачки кресла и вверх ногами стулья не уставятся по-праздничному в порядок. Дворецкий и камердинер до самого удара к заутрени понукивают поломоек, и наконец в гостиной к празднику появляются полы, сверкающие как зеркала, зеркала, сияющие как окна, и наконец окна, светлые и прозрачные как вода. Ловкий петербургский человек пред праздником снимает кисейную юбку с серединой лампы и вывешивает это бальное светило пред поздравляющими с праздником; трехрожковые подсвечники, – с распущенными розетками, изделия петербургского человека, – в этот день сверкают на столах своею позолотой и серебром. Великолепные гардины, так тщательно глаженные почти трое суток, теперь пышно рисуются на окнах для дополнения праздничного вида. Картины, бронза, хрусталь и камень, все это, сверкающее ярче самого праздника, – по прихотливому вкусу самой барыни-хозяйки – разметано, развешано и разставлено так, как не придумает и самый изящнейший в пустяках француз в своем модном французском магазине. Но это все решительно ничто в сравнении с тою картиною, которую вы увидите на праздничном барском столе. Стол русского помещика на пасху – это уж не откупщичья закуска. Нет, он не только в состоянии подманить к розговенью такого человека, который в этот день пообедал по крайней мере раза три, а прямо в состоянии выдержать первенство над всеми европейскими выставками всех обжорных рядов. Попробуем взглянуть.

Первый и главный предмет стола – это пасха русского помещика. Она ставится на самой средине стола и так велика и душиста, что разносит свои заграничные ароматы корицы, мускатов и кардамонов даже во все соседние закоулки. Двухэтажная кулича, искусно построенная булочником-немцем, наподобие игрушечного павильона, с портиками, колоннадами и гирляндами из тряпочных цветов, изображает решительно храм любви… Около этих главных предметов красуются еще на столе, как пополнение к щеголеватому городу, построенному из хлеба, масла и творогу, еще и другие замысловатые куличи и пасхи маленькие, переделанные немецкими хлебниками и французскими поварами в троянову колонну, в обелиск, в пирамиду, в минарет и в такие наконец здания нового стиля над которыми задумается и сломает голову сам новейший архитектор. Тут вы встретите и бабу, румяную, как красная девка, и каравай, похожий на брюхана старосту деревенского, и торты, начиненные вареньем как граната, и паштеты, куда пошли и бедные маленькие воробьи, конечно не на розговенье, а так, и великолепный черепок с стразбургской гнилью, и смиренные рябчики, плавающие в масле, как рыба в воде, и индейка, взлелеянная птичницей Фадеевной, величиною с лошадь. Тут же и скромный чухонский масленый баран, с золотыми рогами и зеленою травой петрушкой во рту, с ошейником на шее в виде розовой бумаги, и даже листком золота вместо билета на лбу, и рядом с ним смеющаяся клыками своими свивая голова, разряженная в цветы, банты и кудри, словно в чепчик, или головной убор самой барыни, даже с билетом из золотой бумаги на лбу, на котором чуть-чуть не прописано, чья эта голова? Тут же и непременная принадлежность всякой русской закуски: колбаса и сосиска немецкая, а для разговенья барина самого еще и сыры голландские и швейцарские и прочих сырных и колбасных европейских земель. Тут же, не знаю, для чего так рано – встретите вы и всевозможные разноцветные графины и фляги, фляжки и бутылки с винами французскими, немецкими, испанскими и с надписями на тех же языках, для ознакомления простого русского человека с правописанием или литературами этих народов. И на этом же столе вы можете узнать не только вкус нашей русской ночной красавицы, а даже бишофа[19] – с переводом на русский язык, и лакрима-христи[20] – пожалуй, хотя без перевода. Вот как! Рядом с саваринами и плумбоками[21], с воздушными пирогами венецианскими, савойскими, неаполитанскими и черт знает каковскими, вы встретите разламывающий блюдо своею пудовою тяжестью, жирный, как московская купчиха, окорок русский; а там опять, рядом с самыми легкими шпанскими ветрами, вы встречаете так же легкий, как перо, и нежный, как пух, гастрономический окорок вестфальский. Оба с бумажными кисточками, наподобие белых султанов и оба с лентами, наподобие чего? не знаю. А с одного из них, кажется с вестфальского, содрана даже и шкура, и весь он утыкан гвоздикой, как гвоздями каблук. И это все не