По дороге в Рай - Джордж Пусеп

Все замерли и уставились на Гогу. Он нервно хихикнул и покраснел еще больше.

— Я девятилетку закончил в латышской школе. Может быть, это? — неуверенно посмотрев на Головину, ответил Гога.

Наступила неловкая тишина. Члены комиссии вновь переглянулись и почему-то помрачнели. Всем было ясно, куда клонит Головина, учитывая святость русской речи в Малом театре. Татьяна Митрофановна, супруга Анненкова и ведущая класса актерского мастерства набираемого курса, раздраженно постучала мундштуком по столу и принялась нервно вставлять в него сигарету. Затем темпераментно чиркнула спичкой и прикурила, сделав длинную затяжку. Скривила улыбку и негодующе произнесла:

— Не совсем понимаю, почему мы здесь обсуждаем какой-то акцент? Актер — это сложный организм, со множеством психологических и эмоциональных граней.

Затем обвела коллег слегка презрительным взглядом, дав понять, что не собирается позволять Головиной играть здесь главную роль. Наступила мертвая тишина. Убедившись, что завладела вниманием, ТМ оттянула воротничок своей белоснежной шелковой блузки, из-под которой виднелась пышная грудь, облаченная, казалось, не в бюстгальтер, а в кольчугу Ильи Муромца, и благосклонно посмотрела на Гогу. Затем с напускной строгостью произнесла:

— Ну, ладно, душечка, на сегодня вы свободны!

Все это она проделала с осанкой, не просто соперничающей с монументальностью Головиной, но полностью затмившей ее! Реакция комиссии и присутствующих старшекурсников на выступление Гоги была оживленной и обнадеживала. Но главное: Гога видел, что понравился Анненкову! А еще важнее, он понравился самой ТМ! Во время Гогиного выступления ее порой бросало в краску, и она оттягивала душащий горло воротничок.

Гога вышел из зала обессиленный и мокрый. Тревога не покидала его. Напротив — почему-то поминутно росла. Он не понимал, зачем во время пения принялся коверкать русский язык. Думал, так будет круче. Может, когда на русском поет иностранец, это и звучит симпатично. Но здесь! В храме русской речи! Головина, носительница и защитница традиции Малого театра, заключила: у Гоги со школы остался латышский акцент. И она, профессор с огромным опытом работы, ответственно заявляет, что это невозможно исправить, даже в течение четырех лет обучения! В Щепке это был смертный приговор!

Боря Клюев

Когда старшекурсник Борис Клюев (нос которого был невероятно схож с его фамилией) вышел из зала, Гога чуть ли не пал перед ним на колени. Они познакомились несколько дней назад, когда Гога попросил у него какой-то совет и сейчас для Гоги он был единственной зацепкой! Соломинкой! Схватив Борю за грудки, Гога прижал его к стенке.

— Боря! Боря! — прошептал в отчаянии Гога. — Ну, прошу тебя! Умоляю! Скажи, я прошел?!

Борис, который был гораздо выше и крупнее Гоги, от неожиданности опешил. Бросил на него острый взгляд, спокойно убрал Гогины руки и резко оттолкнул его. Затем оттряхнул свой пиджак.

— Ты что, совсем обалдел, старик?!

— Прости, Боря! Прости! Я это от волнения! Решается моя судьба! Мне надо знать, прошел я или нет?! — умоляюще воскликнул Гога.

— Я не могу! Не имею права! — строго ответил Борис и собрался пойти дальше. Но, видимо, на Гогином лице было написано такое отчаяние, что Борис остановился. Огляделся, посмотрел Гоге прямо в глаза и тихо сказал:

— Тебя завалила Головина. Все остальные были за.

Затем быстро спустился по лестнице и исчез. Сердце рухнуло!

— Почему?! Почему?! — соскальзывая по стене и обхватив голову руками, прошептал Гога. — Да что же это такое!

«Каждый раз, когда должно случиться хорошее… что-то, что поможет мне выбраться из этой дыры… чернухи… в которой я вылупился не по своей воле… помочь мне подняться хотя бы на одну ступеньку выше!.. Хотя бы на одну! Вдруг в последний момент все рушится! И всегда из-за какой-то глупости! И вот опять!»

— Ведь все шло так хорошо! — вновь прошептал Гога. — Я же это видел! Зачем я запел?!

«Ну, да, попросили… Но почему надо было коверкать язык?! Казаться крутым, как на пляже перед девчонками?! Зачем?!» И тут Гога с ужасом подумал: «Может быть, я все это делаю сам?! Сам копаю себе яму? Когда до успеха рукой подать? Потому что не верю, что заслуживаю большего? Как в детстве? Лежа в этой сраной кроватке, решив, что никому не нужен? Здесь, что ли, собака зарыта?!»

Но отчаяние и бессилие внезапно стали превращаться в нечто другое. Где-то из недр его души появилась струя энергии, наполненная непримиримостью и протестом. Яростью и злостью! Злостью на самого себя! На весь мир! Он стиснул зубы. Да так, что послышался скрежет! Рот сжался и губы стали узкими. Взгляд зажегся упрямством и решительностью. Он не сдастся! Несмотря ни на что! Еще минуту назад он был прут раскаленного, но совсем мягкого железа. А сейчас готов окунуться в ледяную воду и вынырнуть оттуда, как несокрушимая сталь!

На следующий день его имени в списках не было! Лицо Гоги окаменело. Единственной надеждой теперь был Северин!

Северин

Ректору Северину Гога понравился. Это было видно еще во время просмотра. Он был опытный партийный чиновник, когда-то занимавший высокий пост в Министерстве культуры и хорошо разбиравшийся в людях.

Гога тихо постучал и, не дожидаясь ответа, приоткрыл дверь. Северин сидел за рабочим столом и что-то записывал. Увидев просунувшуюся в дверях голову, нахмурился, но, видимо, узнав лицо, посмотрел на Гогу с неким любопытством. Затем спокойно сказал:

— Заходите.

Солнце из окна светило ему в спину, создавая ореол, как у святого, который смутил бы любого. Но Гоге было не до смущений. Ему надо было спасать свою жизнь! Он подошел к столу, без сил рухнул на стул и уставился на Северина отчаянным взглядом. Эта пантомима была еще одной неожиданностью для ректора, но с непривычки показалась ему даже симпатичной.

— У вас, видимо, ко мне важное дело? — прищурившись, с легкой иронией спросил Северин. — Георгий Борисович? Не так ли?

— Товарищ Северин! — начал было пламенную речь Гога…

Как вдруг, откуда ни возьмись, появилась большая, жирная муха! Она выглядела огромной и теперь кружилась над их головами, назойливо жужжа и заставляя Гогу с изумлением уставиться на нее. «Да что же это такое?!» — остолбеневши подумал он. От волнения у него пересохло во рту и закружилась голова. Кабинет стал то сужаться, то расширяться. Гога неожиданно очутился в другом измерении, где не ощущаешь времени или пространства. «Невероятно! — возмутился он. — Только набрался смелости, чтобы излить душу!.. Объяснить всю несправедливость, обрушившуюся на мою молодую жизнь!.. Как вдруг эта муха! Откуда она взялась?!» Муха сразу не понравилась Гоге! Она ужасно напомнила Головину! Такая же жирная и важная. «Теперь и