По дороге в Рай - Джордж Пусеп

впечатление, что все происходит в кино, а не наяву. Уже перевалило за девять вечера, когда дверь вдруг открылась и появился сосредоточенный, слегка взволнованный референт, который замахал рукой.

— Давай! Давай! Быстро!

Гога уже безумно устал. Но увидев референта, тут же собрался, сделал глубокий вдох и вошел в огромный кабинет. Посередине стоял длинный стол со стульями, в конце которого по горизонтали располагался впечатляющего размера стол зама. У стены гордо стоял флаг Союза Советских Социалистических Республик. Зам поднялся, возвышаясь над Гогой, как Эйфелева башня, и чинно протянул свою пухлую и важную руку. Другой указал на кресло напротив себя.

— Садитесь…

С протоколами Гога знаком не был и пожал руку заму не как важному чиновнику, а скорее, как дружку по институту. Сел на край стула и скрестил руки на столе, не зная, с чего начать. Даже корова не могла так грустно смотреть, как глядел Гога на зама, когда стал торопливо излагать свою «трагическую» историю.

— Такие вот дела, товарищ министр, — закончил Гога, тяжело вздохнул и опустил голову, как перед могилой Неизвестного солдата.

Референт зажмурился.

— Я не министр, молодой человек. А всего лишь зам.

— Да?! Ну… — растерявшись, пробормотал Гога. — Это неважно!

Референт сидел, не дыша. Но наблюдая за боссом, вновь стал потихоньку дышать. Было видно, что Гога шефу понравился. Непосредственность изложения «материала» не только не оскорбила важный чин и высокие чувства зама, но, похоже, даже дала ему возможность немного расслабиться после длинного рабочего дня. Зам принял дружеский тон и с хитринкой в глазах спросил:

— Георгий… а как вас по батюшке?

— А можно не по батюшке, товарищ министр? Можно просто Георгий? А?

Референт опять съежился, но зам только рассмеялся.

— Видите ли… у нас все-таки принято по отчеству.

— Борисович…

— Совсем другое дело! Даже как-то посолиднее. Так вот, Георгий Борисович… скажите, а товарищ Северин подтвердит вашу историю, если я ему позвоню… Ну, вот прямо сейчас?

На секунду Гогино сердце остановилось. От мысли, что Северин может подвести его в решающий момент, бросило в жар. Но, собравшись и понизив голос, Гога решительно ответил:

— Подтвердит. Уверяю вас.

Северин часто работал допоздна.

— Ну, здравствуйте, Евгений Евгеньевич! Давненько, давненько. Даа… Как здоровье? Аааа… Ну, хорошо! И я, как видите, на посту. Такая уж у нас работа. Ну вы-то знаете.

Выслушав Северина, зам продолжил:

— Евгений Евгеньевич… Вот у меня здесь сидит молодой человек… Георгий Борисович. Фамилия Пусеп. Да, да. Прямо передо мной. Ааа? Знаете?

Что говорил Северин, Гога не слышал. Но по лицу зама становилось понятно — Северин не подвел.

— Значит, и зачислить готовы?

Гога слушал еле дыша, уставившись на зама и ловя каждое слово. Референт засиял. Видимо, понял, что другой работы искать не придется и радовался уже не только за себя, но и за Гогу. Гога еле держался. Голова кружилась и в ушах звенело.

— Ну, спасибо! Вы уж нас не забывайте! Заезжайте как-нибудь. Буду очень рад. Договорились. Спокойной ночи!

С этими словами зам положил трубку, многозначительно посмотрел на Гогу и улыбнулся.

— Что ж, Георгий Борисович… Постараюсь помочь. Всем, чем смогу. Но ничего не обещаю!

Гога от волнения будто язык проглотил. Силы, державшие его целый день, вдруг куда-то исчезли. Он молча пожал заму руку, поклонился ему, как царю батюшке, и пробормотал:

— Спасибо… Большое спасибо…

Затем растерянно посмотрел на улыбающегося референта и, не придумав ничего другого, помахал тому рукой. Выйдя на улицу, Гога не мог прийти в себя. Он брел в глубоком раздумье, не ощущая зимнего холода и не видя ничего вокруг. Единственное, что он чувствовал, это тяжелое, равномерное биение сердца и пульсирующую кровь в висках.

Жизнь в театральных вузах

Жизнь в театральных вузах Москвы кипела. Помимо лекций и репетиций, здесь почти каждый день зарождались и распадались любовные связи между студентами, а иногда студентами и преподавателями. Были и посиделки, споры о жизни и искусстве, подогретые хорошим количеством водки. И, конечно же, песни под гитару — нередко до зари. Студенты как будто испытывали на прочность свои молодые организмы, сжигая силы и здоровье недосыпами, учебой, репетициями и пьянками. Хоть в Советском Союзе секса и не было, но в театральных вузах об этом никто не слышал, и работа здесь шла полным ходом. А для Гоги так вообще это было святое! В конечном итоге он угробил не только свою нервную систему, но и ту часть мужской анатомии, жизнь без которой, в принципе, становится бессмысленной.

Наташа Д

Это страшное открытие он сделал после того, как зимой побывал у Наташи и вышел в туалет, расположенный на лестничной площадке, в ее коротеньком шелковом халате и босиком (а ведь имелись тапочки!). В студенты его еще не зачислили, но любовная жизнь от этого не страдала. Ту ночь он провел у Наташи (не у той, в которую он впоследствии безумно влюбится, а у другой), отличительной чертой которой была полная распущенность, а еще ноги, «растущие от ушей». Будучи дочерью актеров Вахтанговского театра и студенткой Щуки, она была уверена, что ей дозволено все, и могла выкидывать такие финты, от которых не только захватывало дух, но и пропадала способность говорить. Как-то они шли по улице, и ее случайно задел мужик. Не извинившись, он пошел дальше. Недолго думая, Натали развернулась и изо всей силы отвесила тому пинка по заднице своей длинной ногой, как это делают футболисты, забивая пенальти. Мужик настолько остолбенел, что стал похож на рыбу, выброшенную на берег, которая как бы пытается что-то сказать, раздувая жабры и открывая рот, но произнести ничего не может. Он так и остался стоять с открытым ртом, глядя, как Натуля удалялась с гордо поднятой головой. Гога заорал:

— Ты что, совсем рехнулась?!

И тут же получил дерзкий ответ в той же тональности:

— Ты не видел?! Это же хамье! Таких учить надо!

Гога закатил глаза и схватился за голову. Наташа продолжила шагать как ни в чем не бывало. Их союз иначе, кроме как «гремучей смесью», назвать было нельзя. Ожидать от такого чего-либо хорошего было глупостью. Но кто об этом думал в таком возрасте? С таким количеством гормонов! Они то сгорали от любви и не могли наглядеться друг на друга… То не могли видеть друг друга! А если ругались, это была война! Как Первая мировая — в окопах! В ход шла посуда и Наташины острые — как штыки — когти, оставлявшие кровавые следы на его «беззащитном» теле. Затем