По дороге в Рай - Джордж Пусеп

стражей порядка Гога вел себя спокойно и очень культурно. Периодически извинялся, сам не зная за что. На всякий случай. Алкоголь уже выветрился. Когда их попросили проехать в отделение милиции, Наташа запротестовала.

— А я-то здесь при чем?! Я вас не вызывала! Это он влез в окно! Вот его и забирайте!

Аргументы о славных родителях, актерах знаменитого театра, и слово «Щука» не помогли.

— Собирайтесь!

Хоть Натали и сдала его только что «с потрохами», в отделении милиции избалованная дрянь (как он называл ее) проявила неожиданное великодушие и заявление писать отказалась. Лишь попросила, чтобы «это чудовище» не выпускали, пока она не доберется до дома. Под утро Гогу отпустили. «Пронесло!» — с невероятным облегчением думал Гога, шагая по утренней Москве. Кровь уже не кипела. Было состояние приятного онемения и какого-то глубокого безразличия. «С ней все покончено. И хорошо». Он позвонил и сказал ей об этом. Они еще некоторое время встречались. Но недолго. Появились другие.

О своем детородном бессилии, появившемся после «прогулки» босиком по лестничной площадке, а затем и по снегу, Гога в панике рассказал Стасику, своему дружку и сокурснику. Выслушав, Стасик помрачнел. Посмотрел на Гогу каким-то странным, даже обреченным взглядом.

— Ты помнишь моего друга Олежку? — с трагической ноткой в голосе спросил Стасик.

— Ну, да… А что?

— Так вот, — мрачно продолжил он. — Именно из-за этого (Стасик кивнул на Гогину «былую славу») Олежка повесился…

Кровь плавно отлила от лица. Теперь оно выглядело так, будто покрылось инеем. «Ну, блять, Стасик… Спасибо… Помог. Действительно помог! Утешил, как настоящий товарищ», — остолбеневши, думал Гога.

Но молодость прощает все. Функция вскоре восстановилась. Правда, не обошлось без техники йоги с массажем и визуализацией. Суть заключалась в «общении» с пораженной частью тела. Причем с учетом степени ее интеллигентности. Например, желудок считается довольно тупым. С ним надо говорить приказами. А вот сердце — самый интеллигентный орган. Общение с ним должно быть нежным и тонким. С частью, с которой пришлось работать Гоге, надо было беседовать, как с «боевым товарищем». Поддерживать и убеждать, что не все потеряно.

Апатия

Эту невероятную новость Гога услышал от Фрумберга. Тот всегда был осведомлен лучше всех. Обладая феноменальной памятью и эрудицией, он слыл ходячей энциклопедией. Проблема в том, что смысл всей той информации, которую он так тщательно собирал и раскладывал в голове по полочкам, зачастую ускользал от него. Он напоминал ученого борова (так и выглядел), который носится по лесу, сообщая зверюшкам важнейшие известия.

Беззвучно заржав, как немой конь, и покраснев до ушей, Фрумберг широко раскрыл рот и закивал головой, похлопывая Гогу по плечу.

— Ну, ты… аааа… Даешь!.. аааа… Молодец!..

— А в чем дело? — поинтересовался Гога, не понимая причины такого возбуждения.

— Аааааа… — продолжил беззвучно ржать Фрумберг, затем свел губы в трубочку и широко раскрыл глаза: — Ааа… Ну, артииист!

Тут Гога стал замечать взгляды проходящих мимо студентов, реакция которых показалась ему странной.

— Фрумберг, что произошло?! — уже с раздражением выкрикнул Гога.

— Старик, да ты что?!.. ааа… не видел вывешенное на доске?

Поняв, что Гога действительно не видел, Фрумберг с преувеличенной радостью опять заржал (но уже со звуком) и провел по Гогиной щеке своей потной ладонью (у него всегда были потные ладони).

— Да тебя зачислили в студенты! Гха-гха-гха… Сама Фурцева подписала приказ! Дурила! — воскликнул Фрумберг, лукаво подмигнул ему и теперь уже небрежно шлепнул Гогу по щеке все той же мокрой ладонью.

Гога пулей ринулся на второй этаж и впился глазами в бумагу, вывешенную на доске. От волнения он не сразу мог понять смысл написанного. Успокоившись, наконец, прочитал:

«Приказом Министерства культуры СССР…» и так далее.

Ему выделялось добавочное, вне квоты, место, благодаря чему он становился студентом первого курса Театрального училища им. Щепкина под руководством народного артиста СССР Николая Александровича Анненкова! Подпись: министр культуры Е. А. Фурцева!

Это была кульминация всех трудов и стремлений за последние семнадцать лет! Но вместо радости он вдруг почувствовал опустошенность! Все, о чем он так долго мечтал и за что так упорно боролся, внезапно породило лишь усталость и безразличие. Он ощутил себя воздушным шариком, в который только что ткнули иголкой. Гога впал в депрессию. Все перенесенные нервные потрясения, начиная с раннего детства, разом обрушились на него. Он даже подумал все бросить и вернуться домой. Достижение цели отняло слишком много сил и теперь казалось совершенно ненужным. Он вдруг вспомнил чувство, испытанное много лет назад, когда вышел из кинотеатра и подумал: «Я здесь жить не буду». А теперь добавил: «Тогда зачем мне все это?»

Никто не мог понять его апатию. Он и сам не понимал. Все провалилось в какую-то черную дыру, зияющую в глубине души. Как неподъемный груз, сброшенный на гнилые доски. Единственный, кто понимал его и сочувствовал, был Валера. У всех остальных, особенно у преподавателей, его поведение вызывало лишь неприязнь и подозрение. Многие были уверены, что Гогу зачислили по блату, и теперь требования к нему резко возросли. Каждый раз, когда он плохо знал материал, ему повторяли:

— Не думай, здесь тебе твой блат не поможет!

С особенной страстью это любила говорить профессор по французскому. У нее Гога был на особом счету. Конечно, никакого блата не было. Он просто устал. И устал очень сильно. Внимание куда-то улетучилось. Концентрация исчезла. Пропал интерес. Дни проходили как в полудреме. Гога ощущал себя человеком, бесцельно блуждающим по комнатам со слабым освещением, где мелькают какие-то силуэты, звучат голоса и, как сквозь туман, виднеются предметы. Его нутро будто замотали в толстый слой намокшей ваты. Внутри все замерло. Он мог лишь молча наблюдать за движением вокруг. Гога вошел в другую сферу бытия. В сферу безмолвия. В придачу ко всему он стал бояться засыпать. Ему казалось, что уже никогда не проснется. И тут добавилось еще одно.

Валера и банка с вареньем

Единственным другом оставался Валера. Он был родом с острова Шумшу Большой Курильской гряды, но мать жила в Украине, откуда отправляла ему посылки. Вот и сегодня Гога услышал:

— Жорик! Посылка от мамы!

Обычно там было варенье, колбаса, соленья, ну и, конечно же, сало. Для голодных студентов, особенно зимой, это всегда был праздник. Дождавшись окончания лекций, Гога и Валера отправились на Главпочтамт. Уже темнело. Главный вход был на углу улицы Горького, но посылки выдавались в одноэтажном здании напротив. Когда проходили мимо главного входа, перед Гогиным взором неожиданно возникла картина: на снегу лежит разбитая стеклянная банка, из