Софокл и его трагедийное творчество. Научно-популярные статьи - Фаддей Францевич Зелинский

В этом состоянии мучительного напряжения и хор нашей трагедии, свидетель гибели героя, произносит свои грустные слова:

Горе, смертные роды, вам!

Сколь ничтожно в глазах моих

     Вашей жизни величье!

Кто меж вас у владык судьбы

Счастья бо́льшую долю взял,

Чем настолько, чтоб раз блеснуть

     И, блеснувши, угаснуть?

И эти слова были бы последним решением мудрости в нашем вопросе, если бы то этико-логическое познание, о котором речь была только что, было единственным. Но нет – Ницше глубоко прав. За той окружностью, у которой оно терпит крушение, начинается для дионисически проясненного взора новое познание – познание трагическое. Равновесие восстановляется, но не в области добра – оно восстановляется тем, что главу борющегося и безвинно гибнущего героя окружает ослепительный ореол красоты.

А это – область поэта как художника. И еще раз прав был Ницше, говоря, что это трагическое познание для того, чтобы быть только выносимым, нуждается в защите и целебном средстве искусства. Художник путем художественной интуиции возводит идею рока из быта в жизнь, создавая из его бесчисленных реальных, но антихудожественных проявлений мраморный образ Миры, освящающей своим прикосновением свою жертву. И в этом освящении – примирение.

Это ли пессимизм? Нет. Мы не будем здесь возбуждать векового вопроса об оптимистическом или пессимистическом характере трагедии вообще и античной трагедии в особенности; но читатель видит сам, что на почве дионисического, трагического понимания – или, что одно и то же, на почве жизни, а не быта – эта антитеза разрешается сама собою. Воплощенное в Эдипе человечество облагорожено и возвышено красотою его жизни и красотою его гибели: это возвышение стоило той жертвы. Так над близоруким этико-логическим пессимизмом торжествует биологический оптимизм. Горе Эдипу, павшему жертвою рока; но благо человечеству, сумевшему создать величественные образы его жизни, борьбы и гибели.

III. Трагедия благодати. «Эдип в Колоне»

I

Ценность человека по человеческой оценке определяется совокупностью его физических и духовных сил, которые делают его способным приносить пользу окружающим его. В это чисто биологическое определение вносит немаловажную поправку нравственная культура этих окружающих, не ограничивая ту совокупность настоящим временем: пусть он теперь этими силами уже не обладает – если он обладал ими некогда, то благодарная память тех, которым они тогда приносили пользу, продлит его ценность навсегда, вплоть до минуты его смерти. Итак, представим себе слепого, бессильного, нищего старца; перенесем его, во избежание означенной поправки, в среду чужих людей, никогда не знавших его в эпоху его силы и не обязанных поэтому чувствовать какую-либо благодарность ему. Какова будет его ценность? Никакая, ответит нам биология и построенная на биологии этика.

Вообще биологическая точка зрения – точка зрения античности. Но здесь как будто наблюдается исключение. Тот старец-изгнанник, которого мы изобразили только что, – его Софокл сделал героем своей трагедии «Эдип в Колоне». И что же? Его с почтительной любовью принимает царь города, в пределы которого он забрел; его тщетно стараются вернуть враждующие между собой партии покинутой им общины; в сознании своей высшей ценности он остается у тех, которые его приютили. В чем же эта ценность? Ее одним метким словом определяет его царь-хозяин в том месте, в котором он запрещает дочерям почтить обычным плачем его могилу:

Прекратите ваш, плач, дорогие: чей гроб

Под землей благодать осенила, о том

          Горевать не велит Немезида.

Благодать – точнее, «подземная благодать» (χϑoνία χάρις) – вот та неотъемлемая, все превышающая ценность, которая возносит этого биологически бесполезного старца над всеми этими молодыми, сильными, прекрасными, добрыми и умными людьми, цветом подданных могучего царя богозданных Афин.

С признанием этой мистической силы покинута та биологическая, посюсторонняя точка зрения, на которой стоит Гомер; оно вносит нечто новое в миросозерцание эллинов. И если мы не так-то чувствуем всю смелость этого новшества, то потому только, что мы к нему с малолетства привыкли. Ведь благодать – это христианское понятие. Да, конечно; но история религии и нравственности учит нас, что и в этом пункте, как и во многих других, «античность была настоящим Ветхим Заветом нашего христианства». Учение стоит того, чтобы его развить обстоятельнее.

* * *

В сущности благодать и даже «хтоническая» благодать – многим известное понятие античной культуры; мы же видели, это χάρις, Харита. Но мы, более привыкшие воспринимать античность с художественной точки зрения, как-то перестали чувствовать в этой Харите древнее этико-религиозное естество. Сознаемся откровенно: по этому пути повели свою Хариту или своих Харит уже древнегреческие писатели и художники; за ними последовали римляне, создавшие в подражание грекам свою Грацию или своих Граций, и надо было явиться могучему гению блаженного Августина для того, чтобы вернуть этой Грации, как gratia gratis data, ее раннее и забытое значение. Как он это сделал – это навсегда останется одной из замечательнейших тайн творческой интуиции. А впрочем, биологический корень имелся и здесь: «хтонические Хариты» – это первоначально зиждительные Благодати плодоносной земли, дающие рост, цвет и плод ее порождениям, как об этом свидетельствуют и их культовые имена Αὐξώ, Θαλλώ и Καρπώ. Но это трансцендентное разрешение великой биологической тайны само создавало новую загадку, открывало глаза на созерцание другой, еще более таинственной тайны. Земля – зиждительница плодов, она же и хранительница останков вкусивших смерть людей; как в мистериях богини плодородия Деметры созрела идея бессмертия души, так и родственные ей хтонические Благодати в своем таинственном культе – таковой существовал в беотийском Орхомене – взрастили для смертных особую потустороннюю религию, богатую образами, утешающими и устрашающими, замогильного мира. Нам о ней мало известно; культ был таинственным, а орхоменский эпос «Миниада», поведавший непосвященным те ее подробности, которые им можно было знать, нам не сохранился. И только внушительная личность мужской параллели к Харитам, перевозчика душ Харона – и его ввела во всеэллинское сознание названная только что «Миниада» – осталась общеизвестной свидетельницей того, чем был для Орхомена культ его «хтонических Харит».

Прежде чем углубиться далее в мистическую область, которая открылась перед нами, укажу на биологическое развитие представления о Харитах, которое тоже определило собою их мистическое значение. Исходя из первоначального верования в Харит как даровательниц роста, цвета и плода, т. е. вообще урожая и принимая во внимание, что самым драгоценным урожаем в общине является урожай