Мировая война: Россия и Зарубежье - Антон Иванович Деникин

живых 800. Остальные умерли»…

Так живут и работают люди в рабовладельческих факториях НКВД, раскинувшихся на пространстве большем, чем вся Франция, с населением, мало уступающим Югославии. При такой «организации производства» можно покрыть всю страну не только «Днепростроями», но и… Хеопсовыми пирамидами, затмив фараонов.

«Красный террор есть средство защиты против контр-революции» – таково объяснение слуг большевизма. Нет, террор есть средство насилия, а не защиты. Разве «защита» требует пыток и моральных истязаний? Тем более, что «красный террор» длится уже 30 лет без перерыва. И откуда же берется такое, немыслимое ни в одной стране мира, количество врагов режима, если советская власть, по словам ее апологетов, «родная и близкая народу», если конституция страны – «самая демократическая в мире», выборы все – «единогласные», жизнь – «самая счастливая и свободная», а правит страной «гениальный и обожаемый вождь»… Противоречие – разительное, заставляющее искать правду в другом направлении…

* * *

Советский писатель Афиногенов[402] в пьесе «Страх»[403] вывел ученого, который, исследуя психологию масс, пришел к заключению: управлять человеческим обществом можно только принуждением и страхом; если власть сумеет как следует напугать людей и держать их в постоянном страхе, то получит послушных и исполнительных подданных. Пьеса шла некоторое время в театре, но вскоре была снята с репертуара: Россия увидела в ней отображение советского режима.

Страх разлит по всему лицу земли российской. Страх заползает под крыши «дворцов» советских сановников и «хижин» трудового народа. Страх заставляет молчать или славословить. Если пытки и наган убивают тело человека, то страх и принуждение калечат души.

И народ молчит. Молчит, когда советская экономическая политика, предоставляя коммунистической знати «закрытые распределители», а народу бесконечные и безнадежные хвосты, низводит удовлетворение жизненных потребностей народа до пределов голода и нищеты. Молчит, когда правительство, обрекшее народ на голодный паек по «нормам», устраивает, вместе с тем, «коммерческие магазины», продавая продовольственные продукты без ограничения по многократной себестоимости и тем создает в государственном порядке «черный рынок» – этот бич нашего безвременья, обостряющий социальное неравенство, равносильный ограблению[404]. Молчит, когда искусственные ножницы – диспропорция между ценами на «хлеб» и предметы широкого потребления и недоступность последних – делают полударовым крестьянский крепостной, барщинный труд. Молчит, когда изнурительной стахановщиной истощают силы людей, обрекая их на болезни и преждевременную старость; когда рабочих закрепляют за предприятиями и за случайный промах или опоздание душат небывалыми в капиталистических странах взысканиями – до увольнения включительно, выбрасывая на улицу их семьи. Молчит, когда – чего нет ни в одной стране мира – лишают всех граждан права на свободное передвижение… Молчит!..

Изредка только, когда становилось невмоготу (коллективизация), подымалось местное восстание, тотчас же и кроваво подавленное отрядами «особого назначения», вооруженные новейшей техникой…

А тем временем от имени народа назначенные властью или партией «представители» ее исходят страстными призывами и гомерическим восхвалением достижений, власти и вождя. В этом отношении всем предоставлена неограниченная свобода. Даже служитель Бога Вышнего, местоблюститель престола патриаршего почел возможным возвеличить атеиста и богоборца – «любимым, великим вождем, Богом данным»!.. Каждый день, в каждой статье, в каждой радиопередаче, в резолюциях каждого митинга, в сообщении о самом обыденном и маловажном эпизоде повседневной жизни – столько искусственного пафоса и буйного славословия, что явление это принимает характер патологический. Можно было бы приводить примеры без конца, но я ограничусь одним. Вероятно, все стахановские рекорды словоблудия побил писатель Авдеенко[405], речь которого на VII съезде Советов несомненно перейдет в историю как наиболее яркое отображение нравов эпохи:

«Пройдут столетия, – говорил Авдеенко, – и будущие коммунистические поколения будут нас считать счастливейшими из всех смертных, из всех, живущих во все века, потому что мы видели Сталина. Когда я встречал Сталина, я ощущал на расстоянии его силу, обаяние, величие. Мне хотелось кричать, петь, реветь от восторга и счастья. И вот я стою на трибуне, на которой стоял год тому назад великий Сталин! В какой стране, в какой части земного шара это возможно? Я пишу книги, я – писатель. Я мечтаю создать незабываемое произведение. Я по-новому люблю девушку, я продолжаю свой род, он будет счастливым. Все – благодаря Тебе, великий воспитатель Сталин! Люди во все времена, всех народов будут Твоим именем называть все прекрасное, сильное, мудрое, красивое. Твое имя есть и будет в каждом клочке земли, в каждом сердце человека!.».

И Авдеенко преуспел действительно. В течение четырех лет пользовался богатством и славою и даже допускался на прием к Сталину. Но в 1939 году он написал фильм из быта советской молодежи – в отрицательных тонах… Не попал в русло «генеральной линии». Был за это изгнан из Союза советских писателей, лишен богатств, выброшен из квартиры на улицу и исчез с литературного горизонта; имя его нигде более не упоминается.

Что это? Бред сумасшедшего? О, нет: трезвый учет шансов в борьбе за существование. Ведь эта лирика вызвала на съезде «бурю рукоплесканий» всего собрания и была напечатана в «Правде» – в назидание читателям.

* * *

Хартия свобод, до 1936 года называвшихся большевиками презрительно «буржуазными предрассудками» и возвещенных новой конституцией – едва ли не самое беззастенчивое произведение большевистского репертуара. За этими декорациями скрывается отсутствие даже права свободно мыслить. Ведь Академия наук – кладезь премудрости и высший арбитр знания – постановила: «Только в свете единственно-научного метода Маркса – Энгельса – Ленина – Сталина мы найдём разрешение проблем, стоящих перед нами»… Гуманитарные науки или изъяты, или изуродованы и опошлены марксизмом. И, выполняя «социальный заказ», некоторые члены Академии не брезгуют даже заниматься отысканием и разоблачением «вредительства» в ученых трудах своих товарищей…

Свобода личности? Где она – когда «черный ворон»[406] приезжает, как тать в нощи[407], и увозит человека в неизвестном направлении, так что семья и близкие не могут зачастую добиться справки о его судьбе…

Свобода совести? Когда после небывалого гонения на церковь и клир и издевательства над христианством, после опустошения душ целого поколения, воспитанного в неверии и отрицании христианской морали, конституция 1936 года признает

, равно как свободуза всеми гражданами», то можно усомниться в благополучии грядущих судеб церкви. Тем более, что фактическая власть – коммунистическая партия не изменила своей программы, в которой § 13 и другие постановления говорят о необходимости широкой антирелигиозной пропаганды и о том, что борьба против религии не есть «дело частное», а «долг партии в интересах пролетариата»…

Церкви предстоит и при «новом порядке» тяжелая борьба – не равными силами. Церковь не имеет возможности обличать безбожие и безбожников, тогда как антирелигиозная пропаганда ведется по-прежнему, хотя и в менее шумливых формах, но с такой же настойчивостью и в государственном масштабе. На школу – высшую