Мусульмане в новой имперской истории - Коллектив авторов

в своем стремлении лично или через посланников представиться императорскому двору. Империя же внимательно следила за составом казахских депутаций, а то – как отмечалось в ответе на просьбу хана Младшего жуза Жанторе – «легко может статься, как многие из азиатских с весьма ограниченными понятиями пожелают быть в столице»[545]. Особая роль при этом отводилась переводчикам, которые набирались главным образом из татар. Именно этим посредникам в имперской политике, знающим языки обоих народов и понимающим «языки» обеих культур, поручалось оценивать искренность желания казахских родов вступить в подданство России, выяснять, не кроется ли «в этом один замысел султанов, желающих, может быть, ради тщеславия своего воспользоваться только тем, чтоб отправить депутацию к высочайшему Двору и быть награжденными…, или они надеются на отряды казаков, которые, как они полагают, помогут им возвращать ограбленное у них»[546].

Помимо депутаций в Петербург важным элементом диалога внутри империи постепенно становятся церемонии возведения в ханское звание, празднества, устраивавшиеся в связи с этим для казахов в самой степи[547]. Уже в 1749 г. сын Абулхаи-ра Нурали просил Петербург утвердить его в ханском достоинстве, несмотря на то, что он был избран казахским обществом. Нурали искал дополнительных источников укрепления собственной власти среди казахов, но своей инициативой дал повод русской стороне к переосмыслению традиционных взаимоотношений с казахской элитой. Хотя грамота, адресованная Нурали по поводу его конфирмации, риторически была выдержана в традиционном тоне, сама церемония его утверждения, прошедшая фактически полностью по сценарию русской власти[548], а также факт назначения ему жалования в 1755 г. говорят о начале целенаправленного встраивания казахских ханов в служебную имперскую иерархию. Российский церемониал утверждения нового хана наряду с традиционным азиатским обрядом включал в себя чтение муллой документа («патента») от верховной имперской власти, присягу хана, стоявшего на коленях, целование им Корана, приложение к присяге печати и передачу знаков «царской милости» (шубы, шапки, сабли, награды). Символическое утверждение превосходства империи в ритуале возведения в ханское достигало апогея в военном параде, открывавшемся пушечными и ружейными залпами, громом литавр, барабанов и военных труб, последовательным произнесением тостов за ее (его) императорское величество, за наследника, за их верноподданных, за российский генералитет и российскую армию и лишь в конце – за новоизбранного хана и казахский народ. Количество залпов соответствовало важности тоста: 21 выстрел звучал за августейшую семью, 15 – за генералитет и победоносное российское войско, 7 – за хана и 5 – за казахскую орду. Народный аспект церемониала воплощался в богатом обеде для всех присутствующих гостей, дополненном праздничными гуляниями и традиционными состязаниями. Этот синтетический церемониал, сочетавший элементы имперского величия и местных традиций, должен был, по замыслу его авторов, надлежащим образом воздействовать на «впечатлительных и честолюбивых дикарей», внушая им уважение к России[549].

В дальнейшем элементы этого церемониала были перенесены на выборы старших султанов, преданность которых на первых порах очень беспокоила власти. В «Уставе о сибирских киргизах» 1822 г. предусматривалось устраивать ежегодные праздники для казахов, во время которых следовало производить выборы старшего султана (раз в три года), объявлять обо всех полученных султанами, старшинами и другими казахами особенных отличиях и высочайших наградах. В перечень имперских атрибутов власти входили, помимо церемонии возведения в должность, присяги и клятвы на Коране, казенное жалованье, офицерские и даже генеральские чины, право ношения мундира и знаков отличия, награды[550] и подарки, золотые и серебряные печати, почетные халаты и возможность получения российского дворянства[551]. В окружных приказах обязательно помещался государственный герб, портрет царствующего российского монарха, зерцало, а в религиозный мусульманский ритуал включалась специальная молитва за царя[552]. Описание церемонии открытия казахского окружного правления, составленное чиновником Ф.А. Камаевым, позволяет судить о том, какой смысл закладывали в церемониал имперские власти:

«Народ киргизский, успокоенный введением порядка и упоенный забавами, с неописанною на лице каждого самодовольственною радостию ежедневно большими толпищами приезжает в Приказ, изъявляя преданническую благодарность свою за то участие, которое в них принимает Российское начальство. […] Они с неимоверным удовольствием и благоговейным любопытством, взирая на портрет Государя Императора, поставленный в присутственной комнате, рассматривают драгоценные черты Августейшего Монарха, величие коего для них непостижимо»[553].

Традиция независимой ханской власти не соответствовала подобному пониманию отношений между империей и ее коллективными подданными, поэтому все попытки восстановить ханскую власть решительно пресекались. Так, султан Младшего жуза Арынгазы, отправившийся в 1821 г. в Петербург добиваться ханского звания, был сослан в Калугу, где и закончил в 1833 г. свою жизнь. После смерти в 1819 г. хана Валихана его сын Губайдулла Валиханов столкнулся с решительным противодействием российских властей, не желавших допустить его избрание ханом. Ему не позволили получить ханское звание и от Цинской империи. Несмотря на дальнейшие попытки восстановить свое право на ханскую власть через казахские депутации в Петербург, Губайдулле Валиханову пришлось удовольствоваться лишь должностью старшего султана Кокчетавского округа[554]. Попытки восстановить ханство путем вооруженной борьбы жестоко подавлялись, в том числе и при посредничестве конкурирующих кланов степной аристократии. Исключение было сделано для Букеевской (Внутренней) орды, где ханская власть имела откровенно октроированный характер и сохранялась до 1845 г. благодаря демонстрациям лояльности хана Джангира (Жангира). Но и там, несмотря на то, что империя признала старшего сына хана Джангира Сахиб-Гирея законным наследником, ханская власть была в конечном счете ликвидирована[555].

Власть, государственность, суверенитет: диалоги с империей

Главным событием имперского сценария власти XIX в., предполагавшим присутствие представителей народов, подвластных российскому монарху, становятся коронации. Впервые присутствие делегатов от азиатских инородцев, в том числе и от казахов, фиксируется на коронации Николая I в 1826 г., что было связано с утратой этой церемонией исключительно элитарного характера. По мысли Ричарда Уортмана, именно в это время начала внедряться европейская модель государства как нации, господствующей над подвластными народами[556], достигшая своего апогея к концу царствования Романовых. Наряду с представителями от черкесов, кабардинцев, грузин, армян, калмыков и других народов казахская знать, одетая в свои национальные одежды, должна была ожидать появления коронованного государя в массе остальных подданных на площади перед Успенским собором. По замыслу организаторов, национальные делегации представляли как свой народ, так и всю империю, «слившуюся в единую политическую сущность России» [557]. Хорошо известно о поездке на коронацию Николая I хана Букеевской орды Джангира. Он был осыпан милостями нового монарха, вернулся в степь с богатыми подарками (в том числе с саблей, украшенной драгоценными камнями) и получил 10 тыс. руб. на устройство дома, в котором мог бы жить со своей женой Фатимой, дочерью оренбургского муфтия,