Мусульмане в новой имперской истории - Коллектив авторов

от местных начальств». Поездка состоялась в 1828 г. и носила видимость дипломатической миссии от казахского населения, «не вполне находящегося в российском подданстве»[566]. Главной целью поездки было стремление получить лично от императора гарантии (высочайшую грамоту) неприкосновенности земель, возможности вести судопроизводство по своим законам, освобождение от ясака (или уменьшение его размера) и от других повинностей. Одно из требований предполагало возможность регулярно апеллировать к верховной власти и направлять в столицу раз в 3–5 лет депутации. Кроме того, Ючин был обеспокоен проблемами укрепления личной власти и стремился получить должность старшего султана Аягузского округа[567].

Султан, правитель Восточной части Младшего жуза, Ахмед Джантюрин в 1848 г. обратился с просьбой о поездке в Петербург, чтобы представиться императору, ссылаясь на уже установившуюся практику. Он был приглашен зимой 1849/50 г.[568] Очевидно, право приема императором рассматривалось как традиционное отличие, местные власти должны были подтвердить его сведениями о заслугах перед Россией кандидата на поездку. Во время поездки в Петербург в 1850 г. Джантюрин получил чин полковника, а его свита – более низкие чины, ордена и подарки. В 1855 г. в составе депутации от Среднего жуза, следовавшей в Петербург для изъявления его императорскому величеству чувства верноподданнической преданности за особое попечение о благе киргиз-кайсацко-го народа, был старший султан Чингис Валиханов (отец известного казахского просветителя Чокана Валиханова). В ознаменование особого благоволения его императорского величества он также был произведен в полковники и награжден орденом Св. Станислава II степени для мусульман.

Итак, к началу XIX в., когда ханская власть в Степи ликвидируется, в отправке депутаций в Петербург все еще сохраняются политические мотивы, нередко скрываемые от местных властей. Однако в торгах о политическом суверенитете на передний план постепенно выходят не политические, а личные цели: закрепление наследственной передачи должности старшего султана, получение тарханства или российского дворянства, освобождение от налогов и повинностей, получение чинов и должностей в системе местного управления. Откликаясь на настояния казахской элиты, имперские власти все жестче регламентируют отношения степной аристократии с Петербургом, делегируя некоторые символические полномочия столицы региональным центрам – Оренбургу и Омску. В XIX в. именно здесь под контролем генерал-губернаторов принимались основные политические и управленческие решения, а апелляция казахов к верховной власти стала рассматриваться как исключительная мера, на которую требовалось особое разрешение. В «Уставе о сибирских киргизах» 1822 г. специально разъяснялось, что теперь посылка особых депутаций в Петербург становится излишней. При этом за султаном номинально оставлялось право посылать депутации в столицу за счет самих казахов, но только с разрешения главного местного начальства. На средства казны депутации могли быть направляемы лишь по инициативе самих российских властей[569]. Однако и в этот период известны примеры, когда в результате длительных переговоров с Петербургом и настояний местного высшего начальства депутации направлялись в столицу за казенный счет, что подтверждало заинтересованность российских властей не столько в договорных отношениях, сколько в демонстрациях верноподданства. Особую чувствительность империя продолжала проявлять к тем казахским султанам и родоначальникам, которые недавно заявили о своем желании войти в состав России и принять имперские институты косвенного управления.

От этнографической презентации разнообразия к национализирующему нарративу: имперский монологизм

Качественно меняется функция столичных визитов казахских депутатов лишь с середины XIX в. Примерно с 1840-х гг. берет свое начало практика приглашения в Петербург казахских делегаций с экскурсионными целями. К этому нововведению непосредственное отношение имели оренбургские власти. «Положение об управлении оренбургскими киргизами» 1844 г. признало полезным посылать в столицу тех или иных почетных киргизов, а в 1847 и 1850 гг. последовали первые опыты оренбургских властей в этом направлении[570]. Прецедент экскурсионной практики следует искать с деятельности хана Букеевской орды Джангира. Известный своими симпатиями к русским властям и желанием преобразовать образ жизни своих подданных на европейских началах, он, отправляясь в Петербург, Москву и другие крупные российские города, имел обыкновение брать с собой значительную свиту из одноплеменников, «чтобы там наглядным образом познакомить их с лучшим бытом: обратить внимание на качество и улучшение костюмов, и чистоту в домах»[571]. Своего старшего сына Сахиб-Гирея он отправил в Пажеский корпус, не жалел средств на его образование и внимательно отслеживал его успехи. Другие казахские султаны, ориентированные на интеграцию в имперскую элиту, также предусмотрительно давали своим детям европейское образование, направляя их учиться в Оренбургский и Омский кадетские корпуса.

Изначально русские власти рассматривали экскурсионные поездки казахской знати в столичные города как цивилизаторскую деятельность по двум основным направлениям: первостепенным было намерение развить в казахах стремление к улучшению степного хозяйства на началах земледелия и промышленности, в связи с чем особо предусматривалось посещение ими в столицах мануфактурных и фабрично-заводских предприятий, образцовых ферм и соответствующих учебных заведений[572]; с другой стороны, речь шла о показе азиатским путешественникам величия и могущества Российской империи. Реализации последней задачи должны были способствовать аудиенции у императора в Зимнем дворце, участие в различных торжественных процессиях (шествие святых икон, церемониальная поездка императорской семьи в Александро-Невскую лавру, бракосочетания членов императорской фамилии), посещение театров, загородных императорских резиденций (Царское село, Петергоф), музеев (Эрмитаж, Кунсткамера), а также прогулочные экскурсии по городу и, наконец, переезд по железной дороге через половину территории России. Сопровождение казахской депутации во время поездки вменялось в обязанность пристава, игравшего при них роль гида и снабженного генерал-губернаторской инструкцией, предписывавшей ему определенный образ действий. Интересно, что первые подобные инструкции (1847 и 1850 гг.) требовали обращать особое внимание на предметы, имеющие отношение прежде всего к усовершенствованию хозяйственной и промышленной деятельности. Результат получился удручающий: султаны и бии ничего не понимали (а может быть, и не хотели понимать), начинали скучать и просили избавить их поскорей от утомительных поездок на фермы и заводы. Неудивительно, что степное хозяйство не претерпело после их туров ни малейших изменений. В связи с тем, что акцент в экскурсионных поездках казахской знати делался на «хозяйственно-практические» задачи, у русских властей возникло ощущение бесполезности и нецелесообразности подобных цивилизаторских мер. В результате эта практика была прервана и возобновилась лишь в конце 1850-х годов, когда было решено поменять акценты при организации экскурсий.

С продвижением имперской границы к югу политическая ситуация в Степи заметно изменилась. К середине XIX в. казахские земли оказались включенными в основном в состав двух генерал-губернаторств: Оренбургского и Западно-Сибирского, перешли из ведения МИД в подчинение МВД или МГИ. Росло русское население в степи, и империя была готова распространить ряд либеральных реформ на управление и судоустройство казахов. И.Ф. Бабков, свидетель и участник разработки административно-пограничных комбинаций того времени, справедливо заметил: «С учреждением Туркестанского Генерал-Губернаторства вся Киргизская степь, как Оренбургского, так