Мусульмане в новой имперской истории - Коллектив авторов

имперском дискурсе через «дикость», «отсталость» и «невежество», были благодатным материалом для такого рода символических практик и кандидатами на «обрусение». Культуртрегерские и национальные задачи возлагались на плечи русских крестьян-переселенцев, которые, как считалось, постепенно превратят Степь и ее население в неотъемлемую и органическую часть России.

Однако эти сценарии в начале XX в. уже не срабатывали, несмотря на то, что монархия искала новые средства влияния на формирующуюся национальную интеллигенцию, а имперский Петербург сохранял свою символическую доминанту, оставаясь «местом в физическом пространстве, где сконцентрированы высшие позиции всех полей (политических, экономических, социальных, культурных. – А.Р., О. С.) и большая часть агентов, занимающих эти доминирующие позиции»[605]. К концу XIX – началу XX вв. помимо традиционной казахской элиты в Петербурге появились казахские студенты высших учебных заведений[606], общественные и культурные деятели, думские депутаты, ставшими игроками на новом политическом поле империи. Власти пытались влиять и на них, рассчитывая на их лояльность и демонстрируя российский цивилизационный потенциал. В новых политических условиях, особенно после революции 1905 г., интеллектуалы – выходцы из казахской степи формировали иные политические сценарии, представленные преимущественно в национальном и социальном нарративах. Именно эта среда дала «актеров», которым предстояло действовать в многонациональном советском «театре» власти и играть похожие, хотя и не тождественные, роли в иных политических постановках.

Инкорпорация ислама в империю

Судьба имперских кодификационных проектов: адат и шариат в Казахской степи[607]

Паоло Сартори, Павел Шаблей

Территориальная экспансия Российской империи уже к середине XVIII в. вынудила власти осознать, что, помимо престижного титула, «империя» означает и необходимость решения многомерной головоломки: каким образом сохранить единое политическое, социально-экономическое и правовое пространство государства при включении в него все новых разнокультурных сообществ. Особенно наглядно эта проблема представала в случае Казахской степи, интеграция которой в состав Российской империи растянулась более чем на столетие, начиная с 1730-х гг. Бюрократическое российское государство с официально провозглашенной религией – христианством, опирающееся в экономическом отношении на крестьянское земледелие и мануфактуры, включало в свой состав кочевые объединения (Младший жуз на западе и юго-западе, затем Средний жуз на севере и востоке, а в 1820-30 гг. – и Старший жуз[608] на юге и юго-востоке современного Казахстана), политически подчинявшиеся степной аристократии и исповедовавшие ислам. Причем речь шла не просто об установлении господства над существующими племенными объединениями казахов (называвшихся тогда в России «киргизами»[609]), но и об участии имперских властей в формировании новых казахских политических объединений, уже на собственно российских внутренних территориях. Так, в начале XIX в. отделившаяся от Младшего жуза часть казахских родов получила разрешение откочевать за Урал, в степи к востоку от Волги в пределах Астраханского края, где была основана Букеевская (или Внутренняя) орда. Таким образом, внутри Российской империи, претендовавшей на статус просвещенной европейской державы, появились «орды», управляемые ханами [610].

Имперская политика подчинения Казахской степи достаточно хорошо известна[611]. В рамках этой статьи достаточно отметить, что начиная с последних десятилетий XVIII в. власти последовательно добивались ликвидации ханского титула в степи. В результате местными правителями оказывались султаны, утверждавшиеся имперской администрацией и включавшиеся в бюрократическую систему табели о рангах – в то время как раньше право на власть давала принадлежность к чингизидам, чья легитимность не зависела от воли российских чиновников[612]. Одновременно в конце XVIII в. в степи стали поощрять деятельность мусульманских духовных лиц – при условии их подчинения учрежденному в 1788 г. Оренбургскому магометанскому духовному собранию (далее ОМДС). Считалось, что распространение монотеистической религии среди «диких кочевников»[613] под контролем официального органа дисциплинирует их и облегчит формирование из них лояльных подданных[614]. Ключевым государственным учреждением, определявшим политику на территории Младшего жуза (с 1824 г. – Зауральская орда), была Оренбургская пограничная комиссия (далее ОПК), созданная в 1799 г. для координации взаимодействия с казахами. ОПК назначала на должности султанов-правителей, начальников дистанций, аульных старшин, разбирала уголовные и гражданские дела казахов, участвовала в реализации внешней политики на юго-восточных рубежах империи[615]. По мере расширения сферы контроля имперских властей над казахскими родоплеменными группами все большую роль начинал играть вопрос о структурной интеграции населения степи в Российскую империю, уже не сводящейся только к кадровой политике в отношении родовой верхушки степного общества. В тот период это означало, прежде всего, стремление к единообразию административного управления и унификацию правовых норм, действующих на территории империи[616]. Последнее признавалось наиболее проблематичным, так как осложнялось отсутствием четких представлений о том, что именно включает в себя это местное право и кто конкретно может считаться его толкователем[617].

Поэтому на практике речь шла о готовности имперских властей официально санкционировать местный правовой режим в той части, которая не противоречила духу общеимперского законодательства, и признать юрисдикцию местных знатоков права[618]. Чтобы иметь представление о праве, распространенном среди казахов, и возможности отделять «неприемлемые» нормы от «допустимых», необходимо было собрать и систематически изложить его современным юридическим языком, который начал получать распространение в России в первых десятилетиях XIX века.

Обычай в Казахской степи в XVIII – первой половине XIX вв.: адат vs шариат

До формирования российского правоведения и специализированного юридического языка в начале XIX в. местное неписаное право обозначалось многозначным понятием «обычай»[619]. С одной стороны, так называли нормы обычного права, имевшие, с точки зрения имперских властей, силу действующего закона, обязательного для исполнения и регламентировавшегося устойчивыми нормами социальных отношений. Одновременно обычаем называли и «древние предания, суеверия, обыкновения», вышедшие из широкого употребления и, таким образом, ставшие необязательными для всеобщего исполнения. Отсутствие терминологической ясности затрудняло четкое разделение между разными видами «обычая» и тем более не позволяло сформулировать вопрос об «источниках обычного права»[620]. В результате имперские власти многие десятилетия придерживались на новоприсоединенных территориях принципа «правового разнообразия» (в Казахской степи – вплоть до середины XIX в.). Причем в этом проявлялась не столько сознательная политика, сколько неспособность рационально проанализировать местное право и адаптировать его к общеимперскому стандарту[621].

Российские ученые-путешественники и чиновники, писавшие о казахах на протяжении большей части XVIII в., в соответствии с представлениями того времени различали в их праве неписаные «обычаи» и «закон» (идентифицируемый с фиксированными нормами шариата). Авторы не столько противопоставляли один другому, сколько использовали обе категории для обоснования юридической зрелости казахского общества, где руководствовавшиеся обычным правом ханы, султаны, бии отправляли судебные функции, а применение норм шариата позволяло говорить об определенной «правосудной разборчивости»[622]. В конце XVIII – первой половине XIX вв. происходит переосмысление значения