Мусульмане в новой имперской истории - Коллектив авторов

общества через реформу правовой сферы вытекала из общей идеологии организации инородческого управления, сформулированной М.М. Сперанским. Сперанский считал, что просвещение способно продвинуть по «цивилизационной лестнице» любой «отсталый» народ, допуская возможность перехода из одного инородческого состояния в другое (например, от кочевого к оседлому) с перспективой дальнейшего прогресса[640]. В соответствии с этой логикой необходимо было адаптировать имперское законодательство к «стадии развития» инородцев, многие из которых были кочевниками. Распространение же на них общеимперских правовых норм должно было осуществляться постепенно, параллельно с использованием местных норм права, собранных и отредактированных российскими чиновниками[641].

На практике реализовать этот план – составить компендиум аутентичных правовых норм, приведенных при этом в соответствие с требованиями имперских институтов, – по разным причинам оказалось невозможно. Поэтому материал в подготовленных сборниках в значительной степени совершенно произвольно компилировался и классифицировался местными чиновниками. Одни обычаи они приравнивали к преступлению, другие объявляли «дикими». Те же, на которые можно было опереться, исходя из прагматических соображений, нередко попадали в категорию «имеющих силу закона». Поэтому барымта могла рассматриваться властями как обычное преступление, а амангерство (каз. амангерлик – кросс-кузенные браки) как «дикий обычай»[642].

Характерна в этой связи судьба проекта, инициатором которого выступил сам Сперанский. Созданный в Омске в 1823 г. Особый Временный комитет на основании показаний казахских старшин, одного муллы и бия составил сборник обычного права казахов. Сборник не был издан в свое время. Впервые в крайне урезанном виде он был опубликован в 1830 г. в «Отечественных записках» в составе труда Омского областного начальника С. Броневского «О казахах Средней Орды»[643]. Из 208 норм обычного права, записанных Омским комитетом, в публикацию попали только 70. Сравнение записи Броневского с более поздними и полными изданиями (1876 и 1948 гг.[644]) позволяет сделать два вывода. Во-первых, Омский областной начальник явно покровительствовал казахскому обычному праву. Несмотря на то, что уголовные дела формально исключались из компетенции казахских судей в 1820-е гг. (как четко указал в издании сборника 1948 г. С.В. Юшков[645]), Броневский писал исключительно о местных мерах наказания за такие преступления. Во-вторых, при этом Броневский крайне избирательно представлял социальный состав «местной» (казахской) элиты. В тексте указаны источники, на основе которых собирались материалы, – «из показаний искусных биев и мул[л]ов»[646], но не упоминаются вовсе казахские старшины, составлявшие большинство в Омском комитете[647]. По нашему мнению, избирательность, продемонстрированная Броневским при публикации материалов сборника, отражала поиск социально-политического консенсуса с казахским обществом. Вынужденный полагаться на внутриказахские правовые институты и практики, имперский чиновник Броневский при этом пытался маргинализировать роль казахских «светских» властей (родовой знати), подчеркивая юридический авторитет «профессиональных правоведов» (биев и мулл). Эта же цель – умаление власти местной знати и попытка опереться на знатоков обычного права ради его реформирования по стандартам империи – может объяснить благосклонность к исламу в степи в это время. Так, в 1824 г. Броневским было задумано строительство соборной мечети в Омске[648]. При открытии окружных приказов в Омской области в каждый должны были назначаться муллы, а в местах расположения органов местного управления планировалось открывать мусульманские учебные заведения и молитвенные дома. Как и в годы правления Екатерины II, поддержка со стороны мусульманских духовных лиц имперской администрации должна была помочь внушить казахам «почтение и уважение» к реформам правительства[649].

Руководствуясь прагматическими соображениями и не обладая компетенцией, позволявшей хотя бы теоретически разграничивать нормы адата и шариата, в первой трети XIX в. российская администрация в Казахской степи демонстрировала полный оппортунизм в отношении разных источников казахского права, как можно видеть на примере случая, о котором вкратце уже шла речь. Так, в 1816–1821 гг. большой популярностью в Младшем жузе пользовался султан Арынгазы, который утвердил суд по шариату и за три года вынес смертный приговор более чем 30 казахам[650]. Считая тогдашнего хана Ширгазы неспособным восстановить порядок в Младшем жузе и обеспечить выгоды торговли для Российской империи[651], оренбургский военный губернатор П.К. Эссен и начальник ОПК Г.П. Веселицкий лоббировали назначение Арынгазы новым ханом и поддерживали его политику насаждения шариатского правосудия. Однако эти планы провалились, в 1820 г. Г.П. Веселицкого сместили с должности, и новым начальником ОПК стал В.Ф. Тимковский, поддерживавший Ширгазы[652]. Итогом провала одной политической интриги стал кардинальный разворот в сфере местного правосудия: Тимковский начал воплощать на практике идеи хана Ширгазы, усиливая ОПК людьми, знающими «нравы и законы киргизов»[653]. Именно этими кадровыми перестановками объясняется определенная реставрация идеи «древнего и патриархального» казахского права, основанного на нормах Жеті Жарғы, произошедшая в 1820-е гг.[654]

Отношение имперских властей к казахскому праву в целом и к адату и шариату в частности начинает меняться в 1840-х гг. Этому могло способствовать несколько факторов: расставание с романтической верой в «цивилизующую силу» одной лишь правовой реформы; формирование российского законоведения, начавшего проводить принципиальное различие между обычным и конфессиональным правом; а также распространение представления о религии как ключевом средстве национальной идентификации (и начало экспериментов по русификации Западных окраин через обращение в православие) [655].

Так, спустя два десятилетия после оптимистических планов Сперанского проект кодификации казахского права начали формулировать как рутинную бюрократическую задачу, не имеющую никаких дополнительных политических (а тем более «цивилизационных») целей. К примеру, «Положение об управлении Оренбургскими киргизами» 1844 г. ставило перед ОПК задачу

озаботиться собранием и приведением в порядок киргизских обычаев, имеющих в орде силу закона, дабы составить из оных род особого свода для руководства при производстве и решении тех дел, которые должны разбираться и судиться на основании сих народных обычаев [656].

Одновременно оформляется негативный по отношению к исламу вектор имперской политики в степи, который перестает быть производной противоборства разных групп интересов и проявляется даже во вполне заурядных с политической точки зрения эпизодах[657]. К примеру, в 1850 г. ахун Петропавловска Сирадж ад-Дин ибн Сайфулла аль-Кызыльяри был обвинен в самоуправстве. В жалобе старшего султана Кокчетавского приказа Мендея Токтамышева, адресованной Пограничному управлению сибирскими казахами, сообщалось, что ахун осуществлял браки казашек с уже выплаченным калымом. Несмотря на то, что донос был заведомо вызван межличностным конфликтом аль-Кызыльяри с двоюродным братом султана Токтамышева Мустафой Тубейтовым, российские власти предпочли занять сторону султана, как представителя казахской управленческой элиты[658]. Чуть позже своим предписанием от 18 октября 1852 г. Оренбургский и самарский генерал-губернатор В.А. Перовский вообще запретил ОМДС вмешиваться в семейно-брачные дела казахов, с формулировкой, что кочевники «ни в каком отношении» не подведомственны этому учреждению[659]. Это заявление Перовского свидетельствует о степени накала антиисламских настроений в