Мусульмане в новой имперской истории - Коллектив авторов

сборника под «правильную» концептуальную схему и ставил в известность оренбургского и самарского генерал-губернатора А.А. Катенина о своем желании лично заняться этим вопросом. Однако за успех дела он не был готов ручаться, отмечая, что «очищение (курсив наш. – П.Ш., P.S.) составленного комиссией труда от магометанского элемента, которым он пропитан, требует и значительного времени, и нескольких поездок в степь»[719]. Времени для нового масштабного проекта у него так и не нашлось. Из письма нового оренбургского и самарского генерал-губернатора А.П. Безака следует, что В.В. Григорьев в 1861 г. все еще не приступил к работе над сборником[720]. Как известно, уже на следующий год он оставил Оренбург для продолжения академической карьеры в Санкт-Петербурге[721]. Не сумев отредактировать сборник

Осмоловского в желательном идеологическом ключе, Григорьев не пожелал выпустить его из-под своего контроля. Вероятно, опасаясь, что в его отсутствие новая администрация в Оренбурге может реанимировать идею публикации сборника, В.В. Григорьев захватил его в Санкт-Петербург вместе с другими бумагами и хранил вдали от посторонних глаз. Этот беспрецедентный для государственного служащего шаг – изъятие из делопроизводства официального документа (подготовленного по поручению ОПК сборника права, обсуждавшегося разными административными инстанциями) и сокрытие его – объясняется особым значением, которое Григорьев придавал этому документу, считая, что он может причинить «в неумелых руках» вред России. Титульный лист, предваряющий рукопись обнаруженного нами сборника, содержит приписку:

Василий Васильевич всячески оберегал эту рукопись и придавал ей видное значение, но в то же время, заботясь о благе России, держал ее под спудом в виду неоднократности уже случаев, когда наши чиновники-администраторы, не поняв дела, вводили разные антипатриотические меры[722]. Серьезность отношения Григорьева к сборнику Осмоловского объясняет, почему не были обнаружены какие-либо копии или черновые записи сборника в архивах оренбургской администрации. Вероятно, они были уничтожены или вывезены самим В.В. Григорьевым. Такой шаг сделал богатое наследие Е.Я. Осмоловского недоступным не только для его современников, но и для потомков-коллег. Например, А.И. Макшеев в конце XIX в. в своих воспоминаниях об Е.Я. Осмоловском сообщал, что «этот замечательный труд остается до сих пор погребенным в архивах»[723]. Известный исследователь казахского обычного права Н.И. Гродеков в 1889 г. в предисловии к своей известной книге с сожалением писал, что «труд его (Е.Я. Осмоловского. – П.Ш., P.S.) не был издан и таким образом погиб для дела»[724]. Справедливости ради надо признать, что идеологические соображения В.В. Григорьева были не единственным фактором, определившим судьбу сборника Осмоловского. Осознание к 1840-м гг. принципиального различия между адатом и шариатом (пусть и существующее главным образом лишь в теории) было использовано разными группами внутри имперской администрации и разными социальными элементами в степи в ходе многочисленных конфликтов интересов. Этим конфликтам придавался вид принципиальных разногласий, и «правильность» решения вопроса о соотношении адата и шариата зачастую решалась тем, какая сторона конфликта брала верх в аппаратной или политической интриге.

Так, именно в 1840-50-х гг. возникли серьезные противоречия между имперской администрацией в Санкт-Петербурге и в Оренбурге. Министерство иностранных дел пыталось ускорить кодификацию казахского обычного права как основу для новых проектов по реформированию административной и судебной системы (с этой целью в Оренбург в 1846 и 1848 гг. и были направлены чиновники Азиатского департамента МИД Л. д’Андре и Е.Я. Осмоловский). Однако местные чиновники опасались, что кодификация обычного права казахов сделает их заложниками «Положения об управлении оренбургскими киргизами» 1844 г., параграф 60 которого, между прочим, гласил, что

киргизы, если пожелают, могут между собой разбираться словесным мировым судом при Пограничной комиссии; в противном случае комиссия разбирает оные, применяясь к киргизским обычаям и с возможным упрощением законодательства…[725]

На деле ОПК не имела контроля над бийскими судами и ресурсов для выполнения возложенных на нее судебных функций. Оренбургские чиновники крайне критически относились к Положению 1844 г. Единственной возможностью проигнорировать требование процитированного параграфа было сослаться на отсутствие судебника и вообще знания казахского обычного права; публикация сборника Осмоловского лишила бы сотрудников ОПК этого аргумента. Поэтому он и передавался из одной инстанции в другую, каждая из которых не решалась взять на себя ответственность для вынесения окончательного решения. По ходу дела ссылки на шариат и его негативное влияние стали удобным «научным» аргументом, с помощью которого оправдывались откровенно политические меры: исключение казахов из ведомства ОМДС, запрет башкирским муллам проживать в Степи и др.

Представители казахской элиты, со своей стороны, также использовали противопоставление адата и шариата для лоббирования своих целей на понятном имперской администрации языке. В середине 1850-х гг. чингизид Чокан Валиханов, в то время адъютант западносибирского генерал-губернатора Г.Х. Гасфорта, доказывал необходимость изъятия казахов из-под юрисдикции ОМДС, потому что «мусульманские законы никогда не были приняты киргизами и были введены в степь путем правительственной инициативы»[726]. Это требование подразумевало повышение авторитета представителей родовой знати, пошатнувшегося после присоединения к Российской империи, – по крайней мере, за счет консолидации судебных функций. С точки зрения имперской администрации это мнение представляло позицию «казахского народа», и его поддержали, когда сочли возможным отказаться от дисциплинирующей функции ислама.

Наконец, в середине 1850-х гг. произошли системные изменения в политических расчетах, обусловившие дальнейший отказ от планов кодификации и дополнений судебных уставов империи. В значительной степени это было обусловлено реакцией властей на протестные движения под лозунгами ислама: имама Шамиля на Кавказе, Кенесары Касымова в 1830-1840-е гг., Есета Котибарова и Жанхожи Нурмухамедова в 1840-1850-е гг.[727] Январское восстание 1863 г. в Западном крае усилило в правительстве боязнь сепаратизма, а вместе с тем и опасения, что придание местному праву официального статуса в законодательстве повлечет за собой раскол империи[728].

Таким образом, при всем его научном новаторстве сборник Е.Я. Осмоловского оказался в противоречии с главными политическими тенденциями момента, а также с догмой юриспруденции об автономности адата и шариата. Сегодня же его попытка осмыслить казахское обычное право на языке модерного рационального знания, открывающая новое будущее старому обычаю, представляет особый интерес.

Во-первых, Е.Я. Осмоловский обратил внимание на то, что казахское обычное право невозможно описать в обобщающих терминах «традиции», как «присущее всем казахам» и т. п. Отказавшись от идеи взять материалы своей первой поездки в Восточную часть Зауральской орды за основу для составления сборника, он сознательно «…удержался от сделания общего згляда на киргизские обычаи и от определения отношения их к Алкорану и вообще шариату»[729]. В результате появился расширенный вариант текста, включивший замечания, сделанные на материалах Западной и Средней частей Зауральской и Внутренней орды, а также специальный раздел по отношению шариата к адату.

Во-вторых, Осмоловский непредвзятым взглядом изучил порядок суда у казахов. Вслед