Мусульмане в новой имперской истории - Коллектив авторов

администрации, поскольку именно в сфере брачных отношений, казалось бы, шариату не было альтернативы в степи, а российское государство всегда признавало сферой ответственности монотеистических конфессий совершение браков между прихожанами. Просто в середине XIX в. необходимым условием дальнейшей интеграции казахов (или любого другого народа) в имперское общество считалась уже не только унификация в области права, но и культурно-конфессиональная ассимиляция.

Нужно упомянуть и еще один фактор, игравший все возрастающую роль в выработке подходов к казахскому обычному праву. В середине XIX в. в интеллектуальной среде региональных административных центров происходило формирование полуавтономного экспертного знания. В Оренбурге в разные годы служили востоковеды Я.В. Ханыков, А.И. Макшеев, В.В. Григорьев, В.В. Вельяминов-Зернов, Е.Я. Осмоловский, писатели В.И. Даль, А.Н. Плещеев и др. Некоторые из этих деятелей были привлечены к проектам кодификации казахского обычного права. Отдельные сборники, подготовленные чиновниками ОПК, несмотря на институциональные ограничения, смогли сформировать принципиально новое видение местной правовой культуры, учесть ее синкретизм и тем самым показать условность дифференциации обычного права между адатом и шариатом. Однако в новой идеологической реальности 1840–1850 гг. этот, казалось бы, объективно-научный подход (показавшийся бы местным властям в начале 1820-х очевидным) неожиданно приобрел скандальную политическую окраску. Один из таких текстов, отмечавших влияние норм шариата на судебную систему казахов, которая служащими ОПК определялась как традиционная, был подготовлен в 1846 г. чиновником Азиатского департамента МИД Львом д’Андре (7-1848)[660]. Наряду с подробным описанием телесных наказаний, вводимых шариатом, составитель сделал наблюдение о широком использовании в судах биев норм мусульманского права. Отчет Л. д’Андре вызвал бурю: он был назван «вздором», а подготовленный сборник оценен как неудовлетворительный[661]. Больше всего оренбургские власти были возмущены переоценкой роли биев, а особенно указанием на то, что эти судьи нередко основывают свои решения на правилах шариата[662]. Очевидно, что д’Андре перешел некие институциональные рамки, обусловленные негласным запретом на использование недозволенных с точки зрения общей негативной психологии материалов. Включив в свой текст извлечения из некоторых мусульманских правовых книг и выдержки из Корана, составитель сборника, по сути, проигнорировал инструкции ОПК, предписывавшие чиновникам задачу выявить отношение адата к шариату скорее в ознакомительных, чем практических целях. Однако «атака на шариат» была умело скрыта региональной бюрократией. Нарушение негласной идеологической установки на маргинализацию шариата списали на некомпетентность автора[663]. В официальных документах главным недостатком сборника назывался, как правило, эклектичный подбор материалов, не обеспеченных широким сравнительным анализом, противоречивый и непоследовательный в структурном и концептуальном отношении[664].

Несмотря на признание провала работы Л. д’Андре, оренбургская администрация продолжала прилагать усилия для кодификации казахского обычного права. Один из новых проектов был осуществлен в 1849-53 гг. Е.Я. Осмоловским (1820–1862) – профессиональным востоковедом, служащим ОПК, начальником сырдарьинских казахов. Характерной чертой сборника Е.Я. Осмоловского стало внимание к локальным вариациям степного права и конкретным историческим условиям. Широкое использование текстов ханафитской правовой школы, опора на свидетельства биев и мулл, знакомых с фикхом[665], помогли ему переосмыслить степень распространения исламских правовых знаний среди казахов, преодолев ограниченность прежних сборников. Текст Осмоловского отличало стремление отказаться от схематического обобщения разных случаев и желание реконструировать разнообразные контексты местной правовой культуры. Появившись в условиях политизации исламского фактора и споров по поводу институциональных разграничений, сборник, подготовленный Е.Я. Осмоловским, так и не был опубликован, став жертвой борьбы оренбургских чиновников с так называемым исламизмом в Казахской степи[666]. В следующей части статьи мы подробно проанализируем работу Осмоловского, которая явилась новым шагом в изучении казахского права и отразила опередившую свое время идею о том, что местные адаты были, фактически, неотъемлемой частью обширной исламской правовой культуры.

Е.Я. Осмоловский и его «Сборник киргизских обычаев, имеющих в Орде силу закона»

Ефим Яковлевич (Иосиф Иоакимович) Осмоловский родился 9 сентября 1820 г. в католической шляхетской семье в Суражском уезде Витебской губернии. В сентябре 1840 г. он поступил на восточный разряд Казанского университета[667]. Подготовка востоковеда включала не только изучение языков, основ религии и быта азиатских обществ, но и знание их региональных особенностей. Студенты должны были вырабатывать профессиональную тактику «сближения» с местным населением («вести себя сколь возможно скромнее, осмотрительнее и вежливее»), изучать и копировать исторические и культурные реликвии[668]. Чтобы представить себе уровень профессиональной подготовки выпускника восточного факультета, мы должны отметить, что с 1840 г. от студентов, окончивших курс, требовалось предоставлять сочинения, включавшие извлечения из печатных и рукописных произведений на «восточных языках». При этом содержание материала должно было рассматриваться в историческом, географическом, литературном и историко-филологическом контекстах [669].

После окончания университета в мае 1844 г. Е.Я. Осмоловский был направлен на службу в качестве переводчика при Азиатском департаменте МИД в Санкт-Петербурге[670]. Столичные библиотеки и архивы предоставляли прекрасные возможности для научных изысканий. В 1846 г. в газете «Северная пчела» Осмоловский опубликовал статью «Исследование о месте Сарая, столицы Кипчака или Золотой Орды»[671]. Пытаясь вычислить местоположение города Сарая, автор привлек источники на арабском и персидском языках, использовал современные исследования на немецком и французском, опирался на данные русских летописей, изучал мнения российских историков.

В марте 1848 г. Е.Я. Осмоловский был командирован МИД в ОПК для временных занятий «по драгоманской части»: в Оренбурге ему пришлось не только заниматься переводами при ОПК, но и исполнять обязанности чиновника особых поручений, что позволяло совершать частые поездки по регионам, населенным казахами[672]. В 1848–1849 гг. служебные обязанности не отнимали у Осмоловского слишком много времени, и он находил возможности для организации научного досуга в Оренбурге[673]. Он освоил казахский и чагатайский языки в дополнение к изучавшимся им ранее турецкому, арабскому, персидскому, татарскому и китайскому языкам[674]. Позже начальник ОПК В.В. Григорьев высоко оценивал способности своего подчиненного, проявленные при исполнении некоторых поручений администрации в Казахской степи, отмечая, что Осмоловский знал «основательно язык киргизов»[675]. В эти годы на Е.Я. Осмоловского была возложена обязанность подготовить сборник правительственных постановлений и законов по Зауральской орде с момента присоединения к Российской империи и по настоящее время, который он успел довести только до 1775 г.[676] Помимо ученых и бюрократических занятий, ему приходилось принимать участие и в практическом политическом урегулировании. Так, завершая свою исследовательскую поездку по казахским аулам вблизи Сырдарьинской линии, он 12 августа 1852 г. присоединился к генерал-лейтенанту И.Ф. Бларамбергу, отправленному в глубь Казахской степи для рекогносцировки местности[677]. Фактически это был военно-разведывательный поход, во время которого генерал Бларамберг с ходу попытался овладеть кокандской крепостью Ак-Мечеть. Штурм не удался, и для ведения переговоров понадобились услуги Е.Я. Осмоловского[678]. Отмечая его заслуги в этом