Мусульмане в новой имперской истории - Коллектив авторов

всех были представлены характеристики, где специально указывалось сословное происхождение, вероисповедание, особые заслуги на службе империи и награды (медали, почетные халаты[596]). По-прежнему считалось, что присутствие на коронации возбудит в депутатах «энергию и беззаветную готовность» для полезной деятельности во благо империи. Однако основным критерием отбора была степень «интегрированности» депутата в империю и его пригодность для цивилизаторских усилий. В развернутой справке канцелярии степного генерал-губернатора отмечалось:

«Из приведенной краткой характеристики избранных в депутаты лиц видно, что в пользу всех их говорят следующие личные качества: 1, несомненное влияние каждого на свою народную среду, 2, испытанная в ряде оказанных нашему Правительству полезных услуг преданность Великому белому Царю и 3, сравнительная привилегированность положения и интеллигентность развития каждого из них для своей среды. Всякое из приведенных достоинств как нельзя лучше соответствует даваемому упомянутым лицам по случаю коронования Их Императорских Величеств назначению. Так, влияние избранных депутатов на народные массы будет способствовать развитию и укреплению в последних мысли, что правительство наше, предпочитая отличить допущением представительствовать при великом празднике всей России […] те же авторитеты из среды туземцев, которых возводит на эту ступень и народный глас, и оказывая тем самым достойное внимание заслуживающим таковое отдельным личностям, всегда проникнуто духом уважения и поддержки лиц, стремящихся в своих действиях не к единоличной пользе, а к народной и всеобще государственной пользе и потому отличаемых и самим народом. Кроме того, свидетельство пред народом несомненно авторитетных личностей о величии и славе России, которое они могут дать по возвращении, убедившись воочию, рядом ослепительных и величественных в своем блеске и осуществляемом событии, торжестве, на коих в единодушном восторге соединится вся Россия в лице отдельных представителей многомиллионной семьи своих верноподданных из бесчисленных народностей и племен и радость созерцания коих разделят представители почти от всех государств мира, – в несокрушимости могущества и неиссякаемости благ и духовной силы громадною по количеству народа и беспримерной по силе Империи. Подобное же свидетельство укрепит колеблющиеся умы, в особенности перешедших и переселяющихся еще к нам и теперь туземцам Кульджинского района[597], не твердых еще в своих намерениях и слепо лавирующих между возможностью пользоваться русским покровительством или же остаться в китайском подданстве, разъяснив им все счастие и выгоды быть сынами несокрушимого государства и верноподданными могучего Царя предпочтительно пред всякою другой властью[598]».

На коронации Николая II в 1896 г. представителей от степных областей было еще меньше – три депутата от казахов (по одному от области) и по одному депутату от таранчей и дунган[599]. В циркуляре министра внутренних дел по этому случаю предписывалось, чтобы в состав депутаций включили представителей различных народностей и племен и чтобы они явились в одежде их племени с должностными знаками и отличиями. Были согласованы и подарки, которые делегаты могли преподнести императору. На серебряном блюде для хлеба-соли была сделана надпись «От инородцев Степного генерал-губернаторства» и изображены щит с короной и вензель Николая II. Участие азиатских представителей в церемониальном шествии должно было вызывать восхищение империей, имеющей в своем составе столь гордых представителей «нашей Азии». Россия представляла себя силой, действующей во имя прогресса на Востоке[600], а церемонии с участием азиатских депутатов и других инородцев должны были демонстрировать единство и сплоченность народов империи во главе с русской нацией. В этом новом контексте казахские депутаты имели шанс символически слиться с российским крестьянским населением, ассимилировавшись в едином имперском гражданстве и идентифицируя себя прежде всего через верноподданность монарху. Хотя прежний экзотический аспект сохранял свою смысловую нагрузку и визуально презентировал идею имперского разнообразия, у самих казахов участие в имперском сценарии «народного самодержавия» и знакомство с империей в ходе экскурсий должно было рождать не столько ощущение подчиненности империи как внешней силе, сколько осознание органической принадлежность к ней. Несмотря на культурные отличия казахов от русских крестьян и казаков, во второй половине XIX века непроходимая грань между ними постепенно стирается. В перспективе она мыслилась преодолимой посредством «обрусения»[601].

Наконец, азиатские участники последней коронации, а затем и масштабного празднования 300-летия Дома Романовых были призваны олицетворять обновленную геополитическую евразийскую конструкцию. Середина XIX в. ознаменовалась всплеском общественного внимания к Азии и формированием новых политико-географических образов «Русского Востока». Старые идеологические формулы не могли дать удовлетворительного объяснения имперской экспансии, которая вышла далеко за пределы очерченного прежней исторической традицией пространства. Все это порождало потребность в новом масштабе политического мышления, которое требовало глобальной концептуализации исторической роли России в мире. Многие из тех, кто непосредственно соприкоснулся с Востоком, начинают мыслить категориями политической географии. Важную роль в формировании нового политического мировоззрения сыграли российские историки (М.П. Погодин, С.М. Соловьёв, В.О. Ключевский), путешественники (многие из них были офицерами Генштаба), наряду с научными целями часто преследовавшие и чисто разведывательные (П.П. Семёнов-Тян-Шанский, М.И. Венюков, Н.М. Пржевальский), а также теоретики-«восточники» (В.С. Соловьёв, Э.Э. Ухтомский). Князь Э.Э. Ухтомский, сопровождавший в 1891 г. наследника престола – будущего императора Николая II – в поездке по странам Востока и Азиатской России, активно пропагандировал свои идеи о том, что из всех европейцев азиатам ближе и понятнее всего русские, что на Востоке – «наша коренная родина», а «пестротканая Россия» есть «предопределенный покровитель и главарь» Азии[602].

Великая миссия России на Востоке, становление «Русской Азии», восточническое прочтение «теории официальной народности» и представление о том, что азиатские народы охотно подчиняются «Белому Царю», должны были повлиять на новое прочтение прошлого, настоящего и будущего империи. «Весь Восток симпатизирует России, – уверял Николая II бурят Жамсаран Бадмаев[603], – и русского царя называют на Востоке, как русские подданные-инородцы, так и чужеземцы, Белым Царем-богатырем». Вот почему азиатские народы с таким восторгом встречали наследника «Белого Царя» во время его путешествия по Востоку. Исторический экскурс во времена татаро-монгольского ига и покорения Сибири должен был подчеркнуть близость самодержавия, православия и русской народности к Азии. Политика самодержавия на востоке империи была проникнута «духом евангельского учения», уверял Бадмаев, благодаря чему не только «инородцы самой европейской России, но и инородцы отдаленной Сибири считают себя русскими, несмотря на ясный облик нерусско-славянского происхождения»[604].

В династический самодержавный сценарий новые национальные и евразийские темы входили не без проблем, а имперская идеология никогда не была продуманным и завершенным проектом. Империя напряженно искала ответы на национальные и модернизационные вызовы, трансформируя традиционные сценарии власти и формы ее легитимации, стремясь поразить своим великолепием и могуществом новых азиатских подданных, сделать их не просто союзниками, но частью имперского общества, что выразилось в переходе от ритуалов верноподданичества к презентациям империи. Кочевники-казахи, маркируемые в