Зов лисы - Валерий Сергеевич Горшков

Матвей задумался, уставившись в бегущий мимо туман. Глаза его словно сами стали такими же серыми. Он будто вернулся туда, в семьдесят пятый год.

— Мы слушали, записывали, преобразовывали и анализировали, — продолжил он. — Это были не геологические шумы, там прослеживалась структура, только непонятная. Что-то вроде языка из щелчков, скрежета, шипящих согласных. Были и бубнёж, и шёпот, и даже вопли. Чем дольше ты слушал, тем больше начинал слышать. Для нас это что развлечение было тогда: солдат сидит — служба идёт. Слушаешь себе шкворчание, с товарищами шуткуешь, что на что похоже. Но звуки оказались непростые — опасные. Первым с ума сошёл старлей наш, Панкратов Генка. Сначала перестал разговаривать со всеми во время дежурств на прослушке, потом просился на дополнительные, а как его отсыпаться отправили — ополоумел. Рвался слушать, даже в оружейку за своим ПМ пролезть пытался, чтобы к пульту пробиться. Всё кричал, что брата слушал своего на 4625, а брат его в сорок третьем под Сталинградом погиб. В себя не пришёл, так его и комиссовали.

— То есть ему почудилось? — спросила Агата.

— Я так не думаю. Погань какая-то началась после Панкратова сразу, — проговорил, зачем-то понизив голос, Матвей. — Сослуживец мой, Севка Косой, рядовой, начал бредить, что детский плач слышит в гуле, а плач, говорит, это его детей новорождённых. Ждал он на гражданке ребёнка, жениться собирался… А потом вдруг исчез. Думали, СОЧа дал, по тревоге поднимали лес прочёсывать, а наутро нашли его в релейке, дверь снаружи заперта была. Его давай старшина колоть, где был, как в релейное помещение попал, а он всё одно под нос: «Домой ходил, нянчил детей — двойняшки родились, малой да девка». А самого озноб бьёт. Ну, его и в каличку под капельницу, а к вечеру замкомандиру части — он дальний родственник какой-то Севки был — телеграфировали из Петрозаводска, мол, у Ирки, невесты Севкиной, выкидыш — двойняшки, девочка с мальчиком. Это потом уже УЗИ и прочее пошли, а в семьдесят пятом не знал никто, кого ждать. Вот и думай.

— А Севка что?

— Да в петле нашли в душевой. Дневальному перед этим сказал, пойду к своим. А тот через время чует — нет его давно, и вода не плещется. Сунулся… а там кранты.

Старик махнул рукой и выругался под нос.

— А потом приказ поступил от командования округа: послать ответ, — вернулся Матвей к своей истории. — Так сказать, сигнал для установления контакта. Смодулировали, послали, и гул оборвался минут на пять. А потом возобновился, но уже не скрежетом и треском, а словами. Там голоса были знакомые — не только мёртвых. И Генки Панкратова, и Севки Косого, и других из нашей части, кто тоже начал… Того… Куковать… Они звали, говорили, что там им хорошо. Командование придумывало новые эксперименты, какие-то коды разработали в ЗГТ, секретной службе при части, мы коды эти и посылали, а назад начали ответы приходить, только не словами и не цифрами, а образами — слышишь набор звуков, там вода будто кипит, петли скрипят, огонь горит, и перед глазами видение встаёт, что сон наяву: трещина, только не в скале, а в воздухе, и из неё благость льётся, манит.

— И вы открыли разлом? — предположила Агата.

— Не совсем. В ночь с восьмого на девятое февраля семьдесят шестого большой эксперимент проводили с жужжанием: посылали мощный направленный звуковой импульс в разлом. А тот ответил своим, от которого всех, кто в аппаратной под землёй был, в других подземных помещениях, в надземной части здания и в радиусе пятидесяти метров от него, будто вывернуло самих в себя… Я только и спасся оттого, что в наряд на КПП меня отправили, а я по нужде отбежал в сосны. Только чую — земля затряслась, камни затрещали. Обернулся, а на воротах стоявший рядовой Жмышенко в рогалик сложился и исчез — будто всосало куда-то в собственный пупок. Без криков, без хруста. Тихо так, вжух — и одни следы от валенок на снегу остались. Ну я к телефону, трезвонить в дежурку, а там ни дежурного, ни помощника. Бросился в часть — пусто, в штаб — там в кабинетах одни чашки с чаем стоят дымятся. В аппаратку спустился и вижу — из ЭВМ лента лезет с морзянкой: «Принято». Им будто всем дверь открыли, а они и вошли. С тех пор восточная радиомачта, что у разлома, и гудит жужжанием, которое «УВБ-76» прозвали. Она и на приём работает — утягивает туда наш, земной эфир, а обратно выдаёт что-то из загробного. Вот кто в аппаратной был — их голосами и говорит, а другие военные вместе с теми, кто теперь без вести пропадает, стали Метсэнвяки. Они вечными дежурными ходят вокруг, отпугивают непрошеных гостей или возвращают тех, кто договоры с Хийси нарушил. Что до меня — тогда с жёлтым билетом домой отправили, да ещё троих, кто выжил.

— И где эта часть находится? — спросила Агата, протягивая Матвею карту. — Там, где нашли ребят?

Щурясь и отстраняя от себя карту, старик провёл пальцем вдоль «немого пути», который, как поняла Агата, на самом деле был потоком невидимой реки Туони. Наконец старик отыскал нужное место — он постучал пальцем по оставленной шаманом метке.

— Ровнёхонько тут, — подтвердил он. — Только соваться туда так просто не следует. Для начала нужно найти чем закрыть разлом.

— Чем же?

— Если открывали звуком, то и закрывать, думаю, нужно звуком, — вслух рассуждал старик. — Разное перепробовал, да всё не то. Тут какие-то ритуальные штуки нужны, шаманские. Бубен или ещё что, не знаю.

— А я, кажется, догадываюсь! — осенило Агату. — Видела одну вещицу.

Подорвавшись с места и едва не повалив стул, Агата вдруг остановилась.

— Почему вы сразу мне это всё не сказали? — спросила она.

— Разве ты бы поверила?

Она покачала головой. Ей и теперь трудно было принять не то что реальность, даже вероятность существования всего, о чём говорил Матвей. Тогда же она бы и слушать его не стала.

— Вот именно поэтому, — проговорил старик. — Многим я пытался правду втолковать, да только дураком прослыл. Чтобы правду услышать, захотеть мало — для начала человек должен перестать обманываться.

8

Как и в прошлый раз, при появлении Агаты дверь в