Отдел по борьбе с милицией 1 - Анатолий Евгеньевич Матвиенко

не испуг, а трезвый расчёт. Кроме того, вы же отпустили копателей. Рабинович виновен не менее, но и не более. Наконец, я чувствую, история его семьи — правда. Иначе грузин не вписался бы за еврея.

— Глупость какая-то… Мне странно, что ты в это веришь.

Леонид вдохнул-выдохнул и сказал то, чего не желал говорить:

— Если вы не отмените решение, я сам пойду к Гиви и принесу извинения, а также покину опергруппу. Вы не можете рисковать всем личным составом.

Громов смотрел с нескрываемым изумлением.

— Лёня, ты же не трус! Мы с тобой столько уже прошли. Я пулю получил, ты в лесу тоже едва не схлопотал. Давить таких надо как тварей!

— Спросите у Мамедова. Он — опер в ГУУР. Точно меня поддержит, — Воронов видел, что Тофик даже голову вывернул, пытаясь подслушать их диалог. — Законники — это особый случай. Их сложно прижать официально. Что он нарушил? Попросил о снисхождении. Не криминально. Только отдаёт команды, исполняют его солдаты. Их хоть режь — не признаются, что он послал. При Сталине многих воров в законе собрали в кучу и пустили в расход. Без суда и следствия. Преступность стала только хуже!

— Ты предлагаешь мириться с этим грифом-падальщиком⁈

— Я только предлагаю не устраивать персональную борьбу с их огромным подпольным миром силами трёх прокуроров и нескольких оперов на территории, где мы и так — клятые москали. Подскажите ему что-то дать взамен, если отпустим Рабиновича.

Громов оглянулся. Старик спокойно ждал, рядом замер Мамедов с застывшим вопросом на лице: что делать.

— И так, время вышло, Сергей Михайлович, — давил Леонид. — Не до шуток. Я иду к вору в законе или вы?

— Когда-нибудь тебе припомню, что начальника поставил раком. Ладно, я сам, — он вернулся к скамейке и снова сел. — Гиви, нам важен не Рабинович, а канал сбыта контрабандного янтаря. При обыске мы нашли его переписку, похоже, родственники из Одессы. Тоже евреи-ювелиры?

— За одесских не знаю. А вот во Львове сидят поляки, что скупают янтарь и отправляют родне в Польшу. Не дают на общак. Получишь наколку, если отпустишь Максима.

Тофик, бывший вполоборота к вору, усиленно заморгал чёрными ресницами — соглашайся, мол!

С какой неохотой Громов кивнул… А Айварс вообще чуть за сердце не схватился, когда начальник по возвращении в мастерскую велел всё вернуть Рабиновичу, протоколы порвать к едреням.

— Это незаконно! — взвыл латыш. — Сил столько трачено!

— Зато правильно. И единственно возможно. Вон, Лёня тебе объяснит. У меня красноречия не хватит. Если не согласен — пиши рапорт Генеральному прокурору. Но сейчас — рви!

Понятые, которым ничего не дали на подпись, хлопали глазами, Громов торопил ехать во Львов. Евреи рассыпались в благодарностях, что-то предлагали, естественно, никто не принял бы и коробки спичек. Задержались лишь на звонок в Москву с почты и покупку продуктов на дорогу. Только когда отъехали километров сто, Леонид вспомнил про полученные 120 рублей.

— Но ты ему янтарь оставил? — спросил Тофик. — Значит, ви таки закрыли гешефт.

Айварс, переживший унижение при обыске, очнулся, наконец, и потребовал объяснений. Громов промолчал, но рассказывал не Леонид, а тот же Мамедов.

— На нас нежно и почти бережно наехал вор в законе Гиви Седой, держащий Ровно. Попросил отпустить Рабиновича, а не то…

— Что «не то»? Дог-говаривай!

— Он не угрожал. Это не в их правилах. Они вообще говорят мало, зато действуют жёстко. Дал понять, что по Рабиновичу не будет никаких компромиссов. Значит, за всем этим у них что-то важное стоит. Сергей Михайлович правильно сориентировался, что согласился.

— Что — важное? — не унимался Айварс.

— Ах, Айварс-муаллим, как сказали бы у нас в Баку. Раскрой своё прокурорское удостоверение и почитай — кем ты работаешь и где. Если забыл, подскажу: в управлении по надзору за деятельностью органов внутренних дел. Теперь объясни, муаллимушка, какое отношение имеют наши тёрки с Гиви Седым к надзору за законностью в милиции? Правильно — никакого. Мы и сбыт янтаря прослеживаем только для того, чтоб знать, куда его сливают продажные менты из других районов Украины.

— А как же всесторонность, полнота и объективность исследования обстоятельств уголовного дела? — прогундосил Леонид и получил от Айварса толчок кулаком в плечо.

Дорога вела их на запад, такая же узкая и разбитая, как большинство дорог Украины.

— Зубоскалы! — прервал молодежь Громов. — Поскольку дело принимает международный оборот, коль речь идёт о контрабанде янтаря в Польшу, Каракозов велел связаться с управлением КГБ по Львовской области. Сам им перезвонит, пока мы в пути.

— Очередные нацики, для которых мы — клятые москали? — Айварс снова взгрустнул. — Сколько пом-мню, в Риге делили всех на наших и русских. Сейчас сам за русского. Ничуть не рад.

— Знаешь анекдот? — откликнулся Тофик. — В школе спросили национальность детей, и Мойша сказался русским. Мама ругала, папа отшлёпал, потом бабушка наказала. Стоит мальчик в углу и плачет: «Всего час как русский, а столько уже натерпелся от этих евреев!»

Громов не разделил их веселья.

— Львовщина — самый проблемный регион в Западной Украине. Сопротивление советской власти там было не только самым интенсивным, но и наиболее организованным. Поляков осталось много, сколько ни резали их бандеровцы во время войны и сколько бы ни съехало в Польшу из задержавшихся после войны, пока была возможность. Поэтому в их КГБ случайных людей нет, из Москвы за Львовом присмотр особый. И нам же легче, поддержки в других областях или не видим вообще, или помогают как мокрое горит. Тот же Тимур — навёл нас на добытчиков янтаря, а сам шмыгнул в тину.

— А меня как-то в Закарпатье занесло. Мукачево, Берегово. Там не столько русских не любят, сколько дикарскую Восточную Украину, — поделился Иванов. — Причём, знаете, откуда к востоку от Мукачево начинаются «дикари»? От Львова! Только в Закарпатье, чтоб вы знали, живут настоящие цивилизованные европейцы, наследники Австро-Венгерской империи и культуры. Сами в рваных ботинках, но — мадьяры-европейцы!

— То есть «великая новая нация — советский народ» существует только в лозунгах очередного партсъезда, — согласился Громов. — Это мы обязательно должны учитывать в практической деятельности. И что в любом уголке СССР любой советский человек чувствует себя как дома — тоже, мягко говоря, преувеличено.

— Потому что мы — гостеприимные, оттого иллюзия. Приедете к нам,