Отдел по борьбе с милицией 1 - Анатолий Евгеньевич Матвиенко

и платьицах, дефилируют их счастливые мамы, косяки учительниц тащатся с охапками цветов, но озабоченные не весом ноши, а началом учебного года. На начинающего карьеру помощника прокурора свалилось гораздо больше, чем педагогические хлопоты.

Остальные дни троица использовала с утра и до заката. Отобрав улики, репетировали их подачу. Ловкнис получил роль без слов — его заикания и протяжная манера речи съедали отпущенные минуты. Каракозов выделил им кабинет находящегося в отпуске сотрудника, там раскладывали оригиналы и копии документов, многочисленные фото. От демонстрации киноплёнки отказались: громоздко, да и особо удачного кино не сняли, если не считать купание Леонида в грязи, эффектнее чем Красного коня, и упражнения Тофика с черенком лопаты.

— Я зачитываю расшифровку угроз Подгребенника. Лёня, раздаёшь лист №7 всем членам коллегии. Айварс?

— Включаю отрывок из первого его спича.

Он щёлкнул переключателем режимов, завертелись бобины. Из ламповой «кометы» прозвучал очень знакомый и зловещий голос покойного мента: «Живыми вы отсюда не уедете».

— Хорошо. Дальше объявляю, что вся ОПГ Подгребенника действовала согласованно по его приказу. Лёня, лист №8.

— Есть!

— Айварс, следующий фрагмент.

Шум леса. Шаги. Лязганье затворов. Голос: «Остап Тарасовыч сказав — уси трупы скынуты у болото».

— Хорошо… Здесь обрывай фонограмму, лишь только бахнули из пистолеты, до автоматных выстрелов. Иначе поймут, что наши опера не крикнули «бросай оружие», не пальнули в воздух. А сразу врезали по живым мишеням. Только благодаря этому у нас без потерь.

— Сделано уже. Фотографии УАЗов с пул-левыми дырками хороши. Хоть в «Правду» не первую полосу.

— Леонид! Раздавай копии протокола допроса Подгребенника и этого лейтенанта, что ты пощадил, Моисеенко. Предвижу, что украинцы взвоют: допрашивали раненого вместо доставки в больницу, он всё что угодно мог подписать… Кстати — так и есть. Поэтому давай только одну фразу из его показаний — что они координируют преступную деятельность с ОВД других районов, я сразу вворачиваю: на фонограмме слышно, что человек говорит ясно и конкретно, не воет от боли. Ты моментально включаешь фрагмент из показаний Моисеенко — про приказ о нашей ликвидации и как потом донести информацию об «успехе» коллегам-соседям.

В финале фигурировали доказательства, добытые с помощью КГБ во Львове, в том числе записи поляков — откуда и какой янтарь доставлен из Ровенской и Житомирской области с указанием фамилий ответственных за доставку — начальников райорганов внутренних дел. Паньство с европейской тщательностью вело бухгалтерию, но почему они чувствовали себя столь вольготно и почти не прятались — вопрос особый. Возможно, его стоит адресовать начальнику Львовского УВД.

В четверг вечером, закончив последний прогон, время демонстрации они ужали до 17 минут, Громов устало сел за пустующий стол следователя и подвёл черту.

— Если не прервут раньше и не заткнут рот, мне как чиновнику сложно представить решение коллегии о нашем распятии. Многое зависит от поведения Рекункова и от указаний, которые он получит в ЦК перед коллегией. Если он начнёт прерывать через три минуты, сигаем в окно и бежим на моём «москвиче».

— К нам в Ригу — просить политического убеж-жища.

— Разве что у ваших лесных братьев. Если они ещё остались, — Громов закрыл папку. — Всё! Расходимся. Не гулять, не пить, не шастать по бабам. Завтра у нас день, более ответственный, чем для Гагарина 12 апреля.

— Поехали! — откликнулся Леонид. — По домам. У кого здесь есть дом.

После Невеля он получил временную прописку в Москве, делил комнату в общаге с аспирантом Института прокуратуры, человеком крайне нелюдимым. Таким точно место лишь в науке, потому что в прокуратуре или милиции вообще невозможно работать, если не умеешь легко находить ключик к любому персонажу.

Наступило 5 сентября. Леонид едва ли не впервые нацепил прокурорскую форму для выхода на люди, затянул галстук. Надраенные штиблеты сверкали ярче, чем в автосалоне капот «мерседеса». У Каракозова есть щёточки и тряпочки, если брючина или ботинок чуть запылятся — поправимо.

— У тебя защита диссертации? — удивился сосед, всё мерявший на свой лад.

— Нет. Всего лишь решается вопрос — садить ли меня в тюрьму за убийство десяти украинских милиционеров. А я никого не убивал, одному лишь колено прострелил, его потом без меня ухайдакали.

— Ого… Что-то слышал. Ну-ну.

Он даже не ободрил, не пожелал удачи. Сухарь!

Спустился к улице, сел в «москвич» Громова, тот даже изволил заехать за подчинённым, подчёркивая важность момента. К залу заседаний пришли за несколько минут до открытия коллегии. Прошёл Каракозов, ободряюще кивнул. Прокурор БССР нейтрально махнул рукой в ответ на приветствие. Рекунков даже голову не повернул, что истолковали как плохой знак. Впрочем, большинство на троицу не реагировало, лишь один в форме государственного советника юстиции 3-го класса вперился с явной ненавистью и быстро отвёл взгляд.

Ждали минут 40, не меньше, видно, обсуждался иной вопрос. Потом выглянул секретарь:

— Заходите, товарищи.

Уселись на свободные стулья в стороне. Леонид встретился взглядом с заместителем министра внутренних дел. Хороший знак, зам по опер должен быть на стороне своих непосредственных подчинённых, поливавших продажных украинских ментов из АКМ. Многих не знал. Чиновник в штатском возле Генерального, похоже, представлял ЦК, рангом ниже, чем ощипанный Гагариным. Он морщился, всем видом показывая, как ему не нравится происходящее.

— Слушаем заявление прокурора Украинской ССР товарища Подыбайло, обвиняющего оперативно-следственную группу прокуратуры СССР и МВД СССР под руководством советника юстиции 1-го класса Громова в превышении служебных полномочий, незаконном применении огнестрельного оружия, повлекшем человеческие жертвы со стороны работников правоохранительных органов, и других грубых нарушениях социалистической законности, — прочитал по бумажке Генеральный, его лицо не отражало никаких эмоций, особой радости, конечно, тоже.

Встал тот, что обрызгал ненавистью в коридоре. В принципе, ничего нового не сообщил, основные аргументы знали от Каракозова. Добавил сантиментов — как страдают семьи невинно убиенных. В финале выразил надежду, что раз прокуратура СССР забрала себе производство по делу бандитской группы Громова-Ловкниса-Воронова, то она доведёт его до суда, а уж тот изберёт справедливую меру наказания вплоть до исключительной.

Леонид старался сохранить невозмутимость, удавалось плохо. Особенно бросалось в глаза, что виноватыми делали их троих — прокурорских, хотя все смертельные выстрелы произвели сотрудники МВД, Ловкнис и Громов вообще не стреляли, а сам Леонид — только в ногу, отчего не умирают. То есть на его глазах разворачивалась непонятная чиновничья интрига, в которой они с Громовым и Айварсом — просто сопутствующий ущерб, муравьи, случайно попавшие под сапог больших дядек.

Но муравьям тоже больно!

Каракозов