Красный код. Том 2 - Алексей Викторович Вязовский

— О! Столица это совсем другое дело — теперь тетка смотрела на меня уважительно.

— Ладно, ладно, идите, — сжалилась тётя Пёся, возвращаясь к рыбе. — Не буду вам мешать. Только, Николай, я вам скажу одну вещь, и вы её запомните: Ядвига Каземировна — женщина строгая. Очень. Так вы там не рассказывайте про сорок человек, вы лучше расскажите про столицу и оклад.

— Тётя Пёся!!

— Молчу, молчу.

* * *

В парадной было темно, пахло кошками и керосином, и в углу тускло белели почтовые ящики с теми самыми замочками «одно название». Те самые, в которых любит копаться тётя Ада.

— Прости, — прошептала Зоя, не оборачиваясь. — Пёся… она хорошая на самом деле. Просто шумная.

— Да мне понравилось.

— Правда?

— Правда.

Мы стали подниматься. Ступеньки были щербатые, чугунные перила холодные, где-то наверху капало.

— Ты про маму так и не рассказала. Все про аэроплан, да про Худякова…

— Просто не хотела пугать — Зоя остановилась на площадке второго этажа, оглянулась вниз, в темноту, неловко мне улыбнулась.

— Все так серьезно?

— Она врач. Хирург.

Я не сразу нашёлся.

— В смысле — работала врачом?

— В смысле военный врач, — повторила Зоя с нажимом. — Мама закончила Женский медицинский институт в Петербурге, в двенадцатом году. Их там было мало, женщин-то, на весь курс несколько человек. И она сразу пошла в хирургию, хотя её отговаривали и говорили, что это не для дам.

Она пошла дальше по ступенькам, и голос стал глуше.

— А в четырнадцатом война, и она поехала на фронт. Сама поехала, добровольно. Сначала в полевой госпиталь, Юго-Западный фронт, потом Румынский. Она про это почти не рассказывает, только иногда проговорится, когда настойки выпьет. Однажды сказала: за одну ночь после атаки — двадцать восемь операций. Одна. Ассистент был фельдшер, который до войны коров лечил.

Я молчал. А что тут сказать? Военный врач профессия явно не для женщин. А это значит у маман Зои — железные яйца. Должны быть!

— К семнадцатому году она была начальником хирургического отделения госпиталя. Понимаешь? Женщина. В двадцать девять лет. У неё в подчинении были мужчины вдвое старше и они её слушались, потому что она была лучше всех.

— А отец?

— А отец — её раненый, — сказала Зоя, и я услышал по голосу, что она улыбается. — Осколок в лёгком, шестнадцатый год. Его привезли уже почти готового, и все сказали — не жилец. А она сказала — жилец. И три часа его собирала, там еще другие раны были, переломы. Он потом рассказывал, что первое, что увидел, когда очнулся, — это её злое лицо, и она ему сказала: «Не смейте умирать, поручик, я на вас полночи потратила».

— И он не посмел.

— Не посмел. — Зоя фыркнула. — Через два года расписались.

Мы поднялись на третий этаж. Она остановилась перед дверью, но стучать не спешила.

— А потом всё кончилось, — сказала она уже совсем тихо. — В двадцать восьмом папу забрали, и её из больницы попросили. Сказали: сами понимаете, жена такого-то. И всё.

— И что она теперь?

— Счетоводом. — Зоя тяжело вздохнула — В конторе «Заготзерно». Считает мешки.

Она помолчала. А я покачал головой. Да, такой хирург должен по конференциям не вылезать, передавать опыт, а не мешки считать.

— Она, конечно, лечит. Весь двор к ней ходит, и соседний тоже. Бесплатно. У тёти Пёси зять руку распорол по локоть, так мама его на нашем столе зашила, при керосинке, и он теперь этой рукой работает. Роды принимала раза три. Мальчишке с четвёртого этажа аппендицит вырезала прямо тут, потому что до больницы бы не довезли, а фельдшер сказал — колики, не возьму, в скоропомощной карете помрет, мне отвечать.

— И ей за это ничего не было?

— Пока нет. — Зоя пожала плечами. — Приходил участковый, беседовал. Но у него у самого спина больная, мама ему банки ставит.

Она взялась за дверную ручку и вдруг посмотрела на меня в упор.

— Так что ты имей в виду. Она не строгая, она просто разучилась быть другой. Восемь лет молчать, писать письма через комендатуру и считать мешки — от этого, знаешь, характер портится.

— Понял.

— И ещё, Коля.

— Что?

— Она сразу увидит, если ты врёшь, — сказала Зоя очень спокойно. — Она четыре года смотрела людям в глаза и решала, кого на стол первым, кого вторым, а кого уже не надо. Такое просто так не проходит.

Зоя сунула ключ, открыла дверь.

А я стоял на площадке третьего этажа с коробкой от Фанкони на пальце и очень отчётливо понимал, что сейчас войду в комнату к человеку, который умеет отличать живых от мёртвых по одному взгляду. Ну и ладно, ну и пусть! Прокачаю Интеллект.

* * *

Внутри оказалась классическая коммуналка, с длинным коридором заставленным велосипедами, бидонами и еще черт те чем. Запах, конечно, тоже впечатлял. Жареный лук, рыба, хлорка… А еще снова веревки с влажным бельем. Оно тут вообще высыхает?

Мы прошли по коридору, Зоя распахнула серую дверь.

Комната была одна.

Метров восемнадцать, с высоким потолком и одним окном во двор.

Обстановка — бедная до аскетизма. Две кровати, разделённые ширмой из выцветшего ситца. Накрытый на 3 персоны стол под скатертью, четыре стула, из которых два разные. Шкаф с зеркалом, треснувшим в углу. Этажерка с книгами, плюс керосинка на подоконнике. На стенах — ни ковра, ни фотографий, только вырезанная из журнала репродукция в самодельной рамке. Эй, а где снимок поручика?

И два предмета, которые к этой комнате не подходили совершенно.

Первый — сервиз в шкафу за стеклом. Тонкий, белый, с синим ободком и золотом по краю, чашки почти прозрачные. Такие вещи не покупают на оклад в сто семьдесят рублей. Такие вещи остаются от прежней жизни.

И второй — пианино. Мастер, судя по надписи, некто Фридрих Дидерихс. Немец?

Оно стояло у стены, занимая едва ли не четверть комнаты. Чёрное, старое, с подсвечниками по бокам и с потёртой крышкой, на которой лежала стопка нот.

Пианино в комнате, где две кровати за ширмой.

— Сейчас схожу за мамой. Она на кухне, готовит. Поставь торт на стол — Зоя взяла вазу, ушла. А я сгрузил Фанкони, снял шинель, повесил ее