Красный код. Том 2 - Алексей Викторович Вязовский

— Почему⁈

— Потому что скоро будет война. — Я сказал это ровно, и в комнате опять стало тихо. — И на ней нужны будут совсем не пианисты.

— А кто?

— Те, кто сейчас месят грязь на военных полигонах.

Ядвига Казимировна очень долго на меня смотрела.

Она ведь знала про войну больше, чем я. Она четыре года смотрела ей в лицо через операционный стол, и никакие мои сорок восемь трудоденных справок этого не заменят.

И она не стала спорить.

Не сказала «что вы такое говорите» и не сказала «типун вам на язык». Просто медленно кивнула — раз, другой — и опустила глаза.

— Хорошо, — сказала она. — Хорошо, Николай Петрович. Только вы играйте иногда. Не бросайте. Такое бросать — грех, а я, между прочим, женщина верующая, хотя об этом в анкете сейчас не пишут.

Отношение: Тихославская Ядвига Казимировна — «изумление» → «расположение».

— Договорились.

Она подобрала со стола две чашки, потянулась за блюдцами.

— Пойду уберусь и посуду помою.

Зоя вскочила.

— Мама, я помогу!

— Займись гостем, — сказала Ядвига Казимировна, не оборачиваясь. — Я сама.

И вышла с посудой в длинный коридор, где пахло жареным луком и хлоркой.

А мы с Зоей остались вдвоём в комнате с открытым пианино.

И я, честное слово, впервые за этот вечер выдохнул. Вроде пронесло.

Глава 28

Дверь за Ядвигой Казимировной закрылась, и в коридоре послышались её шаги.

Мы с Зоей посмотрели друг на друга. А потом нас магнитом потянуло друг к другу.

И через полторы секунды мы сидели рядом на её кровати за ширмой, и целовались так, будто у нас отбирали время по секундомеру.

Причём Зоя ухитрялась при этом ещё и говорить. Между поцелуями, шёпотом, торопливо:

— Коля, ты… ты чего молчал-то… ты же вообще… я думала, ты просто военный…

— Просто военный.

— Не просто! — Она отстранилась на сантиметр, посмотрела на меня совершенно шальными глазами. — Мама сказала — ты талант. Она никогда никого не хвалит, никогда, я в жизни не слышала…

— Зоенька…

— Что?

— Помолчи полминуты.

— Не могу, — сообщила она и снова полезла целоваться. — И ты такой умный, ты с ней про Дидерихса, а она аж… м-м…

Тут она наконец замолчала, потому что моя рука уже была у неё под платьем, и разговоры кончились сами собой. Попытка прорваться под панталоны не удалась, там было все плотно сжато, но даже этот невинный петтинг вызвал бурную реакцию Зои. Она задрожала, тихо ахнула.

Все это продолжалось те самые полминуты, потом резко кончилось.

— Коля! — Зоя перехватила моё запястье. — Ты с ума сошёл? Сейчас мама войдёт!

— В нашу «хату»?

Зоя фыркнула. Потом прыснула. Потом уткнулась мне в плечо и затряслась, зажимая себе рот ладонью, чтобы не заржать в голос на всю коммуналку.

— Дурак, — выговорила она наконец. — Господи, какой ты дурак.

— Зато с талантом!

— В хату… — Она вытерла глаза. — Всё, теперь это наше слово. Секретное. Скажешь при маме — я умру от стыда.

— А ты не умирай.

— Тогда не говори.

* * *

Дверь скрипнула ровно в тот момент, когда всё это стало окончательно неприличным.

Мы отскочили друг от друга с быстротой, которой позавидовал бы мой взвод на учениях. Зоя оказалась на другом конце кровати и очень внимательно рассматривала свои руки. Я обнаружил, что стою у пианино и с большим интересом изучаю стопку нот.

Ядвига Казимировна вошла, поставила на стол вымытые чашки и оглядела нас.

Красную до ушей дочь. С зацелованными губами. Меня, сосредоточенно листающего чужие ноты вверх ногами.

И усмехнулась уголком рта.

— Молоко кончилось, — сказала она. — И масло. Схожу в лавку, пока не закрыли.

Она сняла с гвоздя платок, повязала, взяла с подоконника пустой бидончик и авоську.

— Николай Петрович, проводите меня до подъезда.

Зоя побледнела. Я поймал её взгляд и подмигнул: спокойно, Маша, я Дубровский. Очень мощный Дубровский. Тот, помнится, тоже жил под чужой личиной. Причем французского препода, не кот чихнул.

Хотя сам спокоен не был ни капли. Сейчас будет сереьезный разговор — подумал я, спускаясь следом за ней по щербатым ступеням. Про намерения, про оклад, про то, что моя дочь порядочная девушка, а вы, молодой человек, извольте объясниться и определиться.

Я ошибся.

В подъезде она остановилась, посмотрела на меня.

— Николай Петрович.

— Слушаю.

— Я в вас ошиблась. Это так редко со мной случается…

Я молчал.

— Когда Зоя сказала, что придёт военный, я решила, что будет сапог. — Она говорила ровно, глядя мимо меня, в темноту лестничного пролёта. — Знаете, такой: чистенький, бодрый, с правильными речами. Про международное положение, про бдительность и про то, что надо крепить. Я таких видела достаточно, и они, в общем, не злые. Просто пустые.

— А оказалось?

— А оказалось, что вы не сапог. — Она наконец, внимательно посмотрела на меня. — И это меня, если честно, испугало гораздо больше.

— Почему?

— Потому что я знаю, что бывает с такими.

Она поправила платок.

— Мой муж… Он тоже был не сапог. Умный, читающий, с идеями. И ещё у меня был заведующий отделением в больнице, Гурвич, — он в двадцать шестом нашел наших умельцев, придумал как обходиться без импортных инструментов, и три года его носили на руках, а в тридцатом взяли. И был начальник госпиталя на румынском фронте, который в шестнадцатом году сделал у себя школу для сестёр, потому что их не хватало. Его расстреляли ещё в девятнадцатом.

Она помолчала.

— Я к чему это говорю. Наша нынешняя жизнь устроена так, что она выпалывает людей. Как сорняки на грядке. Всё, что выше уровня, всё, что заметно, всё, что делает не как велено, не ходит строем, выпалывается. Не сразу. Иногда через десять лет. Но почти всегда.

— И вы считаете, что я тоже…

— Я считаю, что вы очень заметный человек, Николай Петрович. — Она сказала это почти с жалостью. — Вам двадцать пять лет, у вас взвод, вас хвалит начальство, вы играете американскую музыку и говорите вслух, что будет война. Вы даже не понимаете, насколько вы на