Письма к жене. Невидимая сторона гения - Федор Михайлович Достоевский

кажется что лучше: дышать легче, хрипу и одышки очень мало, даже вот уже дня три по утрам, когда просыпаюсь мало очень кашля. Однакож скверно то, что иногда простужаюсь: Чуть только на потную грудь капельку ветерка и вот уже здесь и простудился и прокашлял вечер, или день (редко дольше, быстро проходит). Теперь мне остается дней 9 или 10 принимать (по последнему решению доктора). Что то будет? Не заживет ли в самом деле? И однакоже, если я пробуду даже до 1 Августа (нов. стиля), то все таки я пил Кренхен в сложности всего только 4 недели (5-ю неделю Кессельбрунена, я думаю, нельзя считать). А Кошлаков сказал шесть недель. Вся важность теперь в двух вещах: во 1-х долечиться, а во вторых не перелечиться.

Кроме того, надоело здесь до того, что лучше, думаю иногда, не долечиться. Говорят же здесь иные пациенты, что с одного разу никогда не вылечиваешься радикально, если даже и сильно действуют воды, а главное 2-й раз, т. е. на будущее лето приехать на 2-й курс, тогда, дескать, болезнь искореняется окончательно. Однако шутка это сказать! Мало ли что выдумаешь; и подумать только об этакой муке. Ах Аня, как мне здесь все ненавистно. Какие подлые немцы; а русские может еще хуже немцев. Эмс, большею частью, каждые две недели переменяет своих жителей; остаются не более ⅓ старых, а другие уезжают, так что вдруг начинаешь примечать, что совсем пошли другие физиономии. Еслиб ты, Аня, знала, какие здесь противные физиономии; прежде был еще остаток публики, бывшей при императорах а теперь — это бог знает что такое. Я все стараюсь ни с кем не знакомиться, хотя есть которые гоняются чтоб со мной познакомиться (из русских например). Кроме того — Эмс страшно дорогой городишко. Я очень много плачу, и еслиб ты знала как всякий из этих немцев, считает тебя за доходную статью, как безо всякого стыда приписывает на счете то, что ты никогда не брал, надеясь что ты не проверишь! Но обо всех этих мелких подробностях расскажу после, если только [это] будет стоить потом припоминать о такой пакости.

Вторник 21 Июля.

Твои анекдоты о детишках, дорогая ты моя Анька — меня просто обновляют, точно я у вас побывал. Лилины «добрые люди» меня ужасно развеселили: я читал твое письмо в саду, только что получив с почты и выбрав уединенную скамейку, чтоб прочесть, и расхохотался так что и сам неожидал. А знаешь, в воспитании наших деток есть большой недостаток: у них нет своих знакомств, т. е. подруг и товарищей, т. е. таких же маленьких детей, как и они. А все таки хоть ты и пишешь письма, а я об детях беспокоюсь страшно. Почему Федин жар не понравился Шенку? Находит он это опасным, что-ли? Впрочем во всяком случае скоро вас всех увижу. Теперь не худо чаще писать уже хоть потому одному чтобы знать поскорее когда нужно прекратить письма. Полагаю наверно, что к 1-му Августа отсюда выеду, а ведь бог знает: может и до 7-го Августа велит остаться Орт. Излечение хоть и заметно, а все таки идет довольно медленно. Правда до 1-го числа еще 9 дней, даже 10, но все мне как то не верится что можно в этот срок получить облегчение окончательное, потому н. пример что вот хоть сегодня н. прим. с утра кашель усилился, потому что в воздухе очень сыро и понизился барометр, хотя дождь и нейдет. Невероятно кажется воображению чтоб все это так вдруг прошло, хотя и действительно получилось облегчение. — Опять таки если долго лечиться, то выдержит-ли организм? Мне здесь только что рассказали про одного больного, который принял ванн 20 (я ванн не принимаю! и почувствовал чрезвычайное облегчение; но доктор, обрадовавшись прописал ему еще 10 ванн и тем вдруг ослабил его так, что все прежнее лечение было парализовано и он уехал больнее чем приехал. Орт особенно расспрашивал меня (и спрашивает каждый раз) не начинаю ли я чувствовать слабости, потери сил? Я в последний раз отвечал ему что ничего такого не чувствую, но не знаю правду-ли я сказал? Я уже давно чувствую как бы беспрерывную усталость, хотя пью, ем, сплю и хожу по прежнему. Здешние воды, говорят, очень сильны и я понимаю, что Орт боится расстроить организм и тем потерять все результаты леченья.

На днях встретил здесь Штакеншнейдера‹‹167››, того самого, который прокурором в Харьковском Окружном суде. Он только что женился в Харькове, в Мае месяце, и поехал с женою, месяца на два, заграницу (это как мы, помнишь, только мы не на два месяца). Он очень простодушный и откровенный молодой человек, очень не глупый, был у меня и рассказал мне что были они в Париже и там — поистратились, но так, что приходится очень и очень рассчитывать как добраться до дому. Но в Швейцарии, дней 5 тому назад, в Цюрихе, одна медицинская знаменитость, которую он просил осмотреть свою немного заболевшую грудь, осмотрев его испугался, и велел настоятельно, пока он здесь за границей, не потерять времени и хоть две недели да полечиться Кренхеном. (Сюда многих присылают недели на 2, или даже на 10 дней.) Они стоят в тесной квартире, впрочем ходят в лучший table d'hôte обедать. Ей лет 18 и она‹‹168›› очень недурна собой (hautes couleurs) совсем русская, и оба они ругают ужасно немцев. Я у них не был и наровлю нарочно отдать визит в тот час, когда по расчету их не будет дома. Дело в том что мне все это скучно, всякое знакомство, всякое новое лицо скучно. Нет Аня, голубчик, я себя ей богу по праву, считаю выше всей этой среды — и не нравственными достоинствами конечно (об этом богу судить) а развитием: что их веселит, то мне скучно, разговоры их, мысли их — для меня бесцветны и мелки, тон их — низок, образование совершенно ничтожное, самостоятельности никакой, за то чванство и грубые выходки. Я не про Штакеншнейдеров говорю, а про всю эту здешнюю шваль, и русских и немцев. Я до того иногда раздражителен, что хоть и даю себе слово молчать, ноне могу иногда удержаться. Давка у Кренхена, где раздают воду в стаканы (ты отдашь свой стакан, и тебе из за балюстрады возвращают его наполненный) ужасная. Хуже всего хлопочут и теснятся женщины, и, кто бы мог подумать, — старики немцы. Отдает стакан и толкается, и рвется вперед и руку