Письма к жене. Невидимая сторона гения - Федор Михайлович Достоевский

нет никаких русских газет. Московские Ведомости да и те, вот уже больше недели как не приходят! — Обнимаю тебя тысячу раз; ты одна у меня в сердце, и в душе и во сне. Деток милых благословляю и цалую. Каждый день по нескольку раз вспоминаю их милые личики. Скажи им что я их цалую и говори с ними обо мне почаще. Пей воду и старайся поправляться. Совещайся с доктором когда надо, не скупись. Чуть что у вас случится, или не дай бог, сама заболеешь — сейчас же извести. — До свидания, больше решительно написать не могу, механически не могу; голова кружится и все болит (после припадка). — Сидишь дома без движения, в тени, и то потеешь. Ночью сегодня пять раз переменил рубашку. Обнимаю тебя тысячу раз.

Твой весь тебя одну любящий сердечно и всегда.

Твой муж

Ф. Достоевский.

Всем нашим кланяйся, а деток поцалуй лишний раз от меня. Тебя цалую 15 000 разов и все не будет лишнее, напротив будет совсем не лишнее.

63.

Эмс.

Понедельник 1/13 [Июля 1874 г.]

Сегодня 6-й день моему припадку, голубчик Аня, и в голове у меня несколько прочистилось (хотя далеко несовсем) и потому мне вздумалось написать тебе, чтоб подать тебе пример писать через 5 дней, хотя от тебя и не получил еще письма, после того о получении которого уже писал тебе. Но и не расчитывал получить; думаю только, что ты послушаешься меня и, по моим последним просьбам, станешь писать каждые пять дней. — Княжна Шаликова рассказывала мне что Катков [уе] когда уезжает из Москвы, пишет жене своей каждый день по письму. (Княжна давно уже уехала, еще в Среду). Со мной случилась здесь маленькая история: я принужден был переменить квартиру. Рядом с моими двумя комнатами нанимали 3 комнаты какие то богачи из Вены, муж и жена, пробыли недели-2 и уехали. В тоже утро приезжает из Вены какой то австрийский граф с лакеем и говорит что ему надо все 5 комнат этажа (т. е. и мои), а то ему некуда девать своего лакея. Хозяйка приходит ко мне и начинает умолять, сложа ладони, чтоб я уступил графу две мои комнаты, а сам перебрался бы в верхний этаж, где тоже две комнаты и отдает она их мне с уступкой, т. е. не по двенадцати а по 8 талеров в неделю. Я увидел что мне нельзя не перебраться, ибо наживу в хозяевах врагов, а они уж и без того начали меня скверно кормить и ужасно обсчитывать. Комнаты оказались ужасно низенькие и душные, а весь этаж полон самыми мелкими жильцами из немцев, хохочущими, топочущими, поющими и кричащими, безо всякой деликатности, как настоящие грубые немцы. На другой же день я приискал квартиру, и как раз чрезвычайно удачно, — тоже очень близко от источника, тоже privat-hötel, тоже 12 талеров в неделю и в бель-этаже, но комнаты еще лучше и удобнее меблированы, больше, выше и сверх того с балконом. Обедать я буду в ресторане за 20 грошей, но прежняя хозяйка [бр Д] бравшая с меня тоже 20 грошей (а когда и 25) давала мне вдвое хуже и беднее кушание. Здесь утренняя порция кофе 8 грошей, а у той хозяйки 12 грошей (а прежде ставила и 15). Ужин, т.-е. котлетка и чай с печением (собственно чай мой) здесь 10 грошей, а у прежней хозяйки 15, — так что я даже выиграл. Кроме того та брала по талеру в неделю за прислугу, а здесь прислуга вместе с квартирой. По крайней мере не будут меня так нагло грабить как грабили в той квартире.

Таким образом вторую половину моего здешнего бытья пробуду я на другой квартире. Не знаю только сколько еще придется мне здесь остаться я рассчитываю что дней 12, не более, от сего дня. — Здесь некоторые опытные больные (наприм. Кублицкий‹‹163›› посещающий Эмс уже 20 лет) уверяют что важное тоже дело не перепить вод лишнего, потому что это только ко вреду будет. Кошлаков говорил 6 недель но таких сроков здесь не знают и никто долее 28 дней не лечится. Это maximum, но остаются и гораздо менее. Моя 1-я здесь неделя когда я пил Кессельбрунен и держал ошибочную [недельн] диету не может итти в счет. Вообще дней 12 останусь, но никак не более, а там что скажет доктор. Нельзя чтобы не вышло пользы. Все больные говорят, что главная польза оказывается в последствии (т. е. уже зимой), но такое мнение, по моему, только райские песни. Положительного же я заметил над собою что, особенно в последнюю неделю, не так задыхаюсь как в Петербурге, не ударяет кровь в голову, когда кашляю и наконец, что почти совсем не бывает сухого кашля (т. е. кашляешь-кашляешь и не можешь откашляться, как в Петербурге). Но взамен того — все-таки кашляю: Чуть сырость — тотчас же накопляется мокрота и даже в очень сырые ночи, хоть и не очень, но пенье в груди попрежнему. Обескураживает меня то, что если есть облегчение действительно (а оно есть), то единственно после приема воды, а чуть перестану пить и начинается опять по зимнему. А впрочем и в сжатом воздухе также было: чуть перестал лечиться и началось хуже, хотя уже не возвращаюсь к тому состоянию, в котором был до лечения. В этом действительно помог и сжатый воздух. Здесь вообще чувствую что как будто мне больше воздуху дышать. Но что за подлый здесь воздух! Веришь ли, Аня, я считаю Эмс даже хуже Петербурга по климату. Последние 8 дней была каникулярная жара (26 в тени). Но это равняется по мучению 37 Флорентийским (помнишь). Здесь мне открыли старожилы н. прим, вот какое свойство Эмса: чуть упадет ветер и хоть даже всего только 20 град, но все начинают потеть, все мокрые. Я в эти 8 дней 26 град. переменял по 4 рубахи в ночь. Но то скверно, что вдруг все стоит не шелохнется, воздух недвижим, и вдруг потянет откуда-то (из ущелья) буквально ледяной струей, — ну и простужаются. Насморк здесь вещь самая обыкновенная. В эти дни просыпаясь в 6 часов, я недоумевал каждый раз смотря в окно, в чем выйду? — весь укутанный или на легке, потому что туман, целое облако, мрак и сырость, через полчаса все расходится и опять блеск. Вчера и третьего дня были дожди и много туману и мне было хуже. — Но всего больше потел я потому что все ходил в моем драповом