Письма к жене. Невидимая сторона гения - Федор Михайлович Достоевский

не кланяется, иногда лишь махнет рукой. Наш царь, напротив, всем здесь кланялся и немцы очень это ценили. Мне рассказывали, что и немцы и русские (особенно дамы высшего нашего света) так и норовили чтоб как ни будь попасться на дороге царю и перед ним присесть. Русских было тогда в Эмсе еще больше, теперь же главный русский beau monde уехал. Вильгельм шел разговаривая с одной девицей, мать ее и отец следовали в двух шагах сзади. Девушка с лица похожа на горничную, крупные молодые черты, но очень недурна, немка, из grand monde. Одеты великолепно мать и дочь. Дойдя до места император с ними простился а они обе присели важно, по придворному, и гордые и счастливые уехали в великолепной коляске. Сзади в 10 шагах, пока шел Вильгельм с девицей, валила (буквально) толпа всех здешних дам, иные все в кружевах, как на бале. То-то должно быть завидовали!

Отцу Иоанну и хозяевам особый поклон. Детишек обнимаю. Говори им обо мне почаще, чтоб не забыли меня.

Напиши мне которого именно числа Федино рожденье в Июле, чтоб я без ошибки мог отпраздновать.

P. S. Когда то теперь получу от тебя письмо — бог ведает! сам напишу дней через 5. В этот промежуток буду у доктора.

Главное, будь здорова. Береги детей.

Д.

60.

Эмс.

Воскресенье 5 Июля н. ст.,

23 Июня/74.

Милая Аня, я удивляюсь твоему молчанью. Вот уже опять Воскресенье, а от тебя нет ничего. Еслиб ты даже ждала моих писем, чтоб отвечать, и тогда слишком пора бы прийти твоему ответу, а хоть одно то из моих писем отсюда ты наверно уж получила. Но ты, во всяком случае, обещалась писать по Воскресеньям, и если так, то письмо твое должно бы прийти еще третьего дня в Пятницу. Пишу теперь еще, не дождавшись от тебя ничего, и если получу от тебя, завтра, рано утром, что нибудь, то припишу что нибудь в этом письме. Не то, так и так пойдет. Если тебя так утомляет переписка со мною, то прошу лишь хоть одну страницу простого известия о детях [или] и о твоем здоровье, но с тем чтоб писать каждые пять дней. Целую неделю ждать — слишком долго. А теперь уж и не неделю жду с последнего письма: вот уж девятый день идет, а пожалуй и десять [будет] пройдет.

Уведомляю о себе: Леченье мое идет акуратно, но пользы пока никакой. Даже напротив больше кашляю и больше мокроты чем прошлым летом. Писал ли я тебе что доктор переменил мне, наконец, Кессельбрунен на Кренхен, и по 3 стакана в день, а не два? Кренхен, чувствую, [что] действует капельку лучше; но я решительно почувствовал наконец (да и другие больные убедили меня) что с молоком Кренхен лучше действует, и на желудок и на сухость кашля. Кроме того, трех стаканов мне мало; после утреннего приема трех стаканов, мне бы с 7 часов утра до 4-х пополудни, легче, а с 4-х и во всю ночь труднее. Я решился наконец идти к доктору и настоятельно просить, чтоб разрешил с молоком и еще вечерний прием Кренхена в 4 часа, по примеру других больных. Был у него с этою целью вчера, и наконец то он разрешил, и молоко и еще 2 стакана по вечерам. Таким образом кончилось же тем как предписывал Кошлаков. Орт единственно потому что я, две недели тому сказал ему о предписании Кошлякова пить Кренхен с молоком, переменил Кренхен на Кессельбрунен и запретил молоко, т.-е. из самолюбия. Но таковы все они, мошенники. Я же, если не потерял совсем, так испортил себе целые две недели лечения. Предвижу что может быть придется остаться здесь лишнюю неделю, потому что все еще имею надежду (и даже сильную) что Кренхен мне поможет. Узнав что у меня начала болеть немного печень, и иногда желтеет язык, Орт с какою то радостью об'явил мне что это — самый ясный и первый признак хорошего действия вод, и что начинается оно всегда с болей печени. Ну вот и все о моем лечении. Скука моего житья здесь нестерпимая. Несмотря на то что начал работать (увы, только еще над планом‹‹159››, да и тот не дается) не знаю куда деваться от тоски. Кое что читаю, по это мало. Между тем все здесь дорого очень и деньги идут. Мало с кем вижусь. Меня уведомили что Княжна Шаликова меня отыскивает вот уже неделю и очень хочет меня видеть. Чтоб не быть невежливым я зашел к ней, не застал дома и оставил карточку. Вчера она сама наконец пришла ко мне утром: ужасно постарела и поседела (кажется на вид лет 50), больна, кашляет, но добрая и милая старая девица. Сидела у меня час и звала проехаться с какими то ее знакомыми, на Рейн (¼ часа езды в вагоне) в замок Штольценфельс. Не знаю поеду-ли. — Погода здесь теперь жаркая, но были ветры и дожди, да и теперь переменно: один день 25 градусов в тени, а на другой день только 15 и довольно часто утренние туманы. Ну вот тебе реляция обо мне формальная; внутреннего и существенного не описываю, ибо, кажется, вижу милая Аня, что это лишнее.

Еще раз прошу и умоляю тебя: Пиши мне в каждые 5 дней по разу, ну по 12 строчек, в роде телеграммы, о здоровьи детей и своем. Ты поверить не можешь как я беспокоюсь о детях и мучусь от того. Теперь, не получая писем, только о них и думаю. Если до Вторника, т.-е. до после завтра, ничего не получу, то пошлю телеграму на имя Александра Карловича.

До свидания. Благословляю детей, а тебя цалую. Кланяйся от меня всем. Няне поклон.

Твой Ф. Достоевский.

61160.

[Эмс].

Понедельник 6 Июля [24 Июня 1874 г.].

Сегодня, в 8 часов утра, получил наконец твое милое письмецо, бесценная моя Аня, поцаловал его и тем помирился с тобою, а то признаюсь, очень уже сердился; да и грустно, обидно как то было. Как я рад, что вы все здоровы; как будто оживешь после этого известия и все просияет кругом. Буквально говорю. Еще раз прошу тебя, милая Анечка, пиши мне каждые пять дней, хоть по немногу (но побольше 12 строк) все таки буду веселее и спокойнее за вас. А то слишком уж письма редки и тяжело. Теперь ты, я думаю, [ты]