Письма к жене. Невидимая сторона гения - Федор Михайлович Достоевский

чтоб знать о детях. Нервы у меня расстроены (с дороги) и вчера вечером, когда я остался один просто хоть плачь. Вспоминаю об моих ангельчиках Любе и Феде, и боюсь за них: Смотри за ними, голубчик и обо всем пиши откровенно. Не заболела бы ты как нибудь! Вчера ночью вздрагивал ужасно (а уже три ночи сряду все ты мне снишься). Прощай, крепко обнимаю тебя и целую и благословляю моих ангелов. Завтра встану в 6 часов и пойду пить воду, ложиться стало быть надо в 10 часов вечера. Когда же писать роман — днем, при этаком блеске и солнце, когда манит гулять и шумят улицы? Дай бог только начать роман и наметать хоть что нибудь. Начать это уже половина дела. Стало быть придется мне гораздо раньше воротиться к Вам. В следующем письме напишу об этом больше. Напишу дня через три-четыре, после твоего письма. Поклон всем и няне. Цалую тебя тысячу раз и люблю до бесконечности. Представь ты мне третьего дня в Берлине снилась в каком виде: что будто мы только что женились и я везу тебя заграницу и люблю ужасно, но что будто есть уже и Люба и Федя, только где то не с нами и мы об них говорим. До свидания.

Твой Достоевский.

59.

Воскресенье, 28/16 Июня/74. Эмс.

Понять не могу милый друг мой Аня какая путаница в числах месяца. У нас здесь сегодня, в Воскресенье, 28-го числа н. ст. (я проверил по газетам) а ты пишешь мне в Воскресенье (прошлое) от 12. В прошлом моем письме (от Середы из Эмса) я тоже напутал и выставил 27 нов. стил., тогда как было 25-е. — Но вот что уже серьезно. Первое письмо твое (от пятницы) помечено 7-м числом ст. стиля, а на конверте штемпель Старой Руссы 10-м а Петербург 11-м. Это странно. Если ты подала в пятницу, или даже в Субботу, то как же мог ваш почтмейстер отослать письмо только лишь 10-го числа. Поговори об этом почтмейстеру настоятельно[20]). — И представь себе, твое первое письмо, от 7-го. (кстати: выставляя на письмах число, выставляй и день, не забудь это) — получил я только вчера, в Субботу, тогда как мог получить в Пятницу, [тогда] потому что здешний олух чиновник на poste restante, не смотря на то, что я уже раз 5 приходил спрашивать, воображал что я не Dostoievsky, a Tostoevsky, и смотрел письма в отделе буквы Т. так что письмо целые сутки у него пролежало даром‹‹157››. Они ужасно выговаривают и преглупо слушают. Один немец мне в дороге говорил: Упа, упа. Что такое упа? спросил я его, и наконец то оказалось что упа есть опера (он говорил со мной о музыке). Сегодня почтмейстер очень извинялся, но за то я получил и второе твое письмо сегодня. Милочка Анечка, благодарю тебя за то что пишешь акуратно. Пиши пожалуйста почаще чем раз в неделю, пиши раз в 5 дней; так и я буду писать. Твоими же письмами я любуюсь и читаю их с наслаждением, и говорю про себя каждый раз: какая она у меня умница. Я например пишу 8 страниц и всего не выскажу, а у тебя на 4-х все прекрасно высказано, все что надо, дельно, толково, ничего лишнего, ум в понимании что именно надо сказать непременно и тонкость чувства. Ты именно догадалась что мне очень будет приятно читать про разговоры детей. Кроме того ты мне пишешь милые слова и говоришь что любишь (если не обманываешь). А уж я то так тебя люблю мой ангел, особенно теперь. Дорогая ты моя.

Как я рад что пока дети здоровы. Правда, твое письмо неделю назад писано. Береги их, ради христа изо всех сил. Великолепно сделаешь если попьешь Швальбах и я рад отзыву Шенка о твоем здоровье. Но всего больше буду рад когда опять вас увижу. А то мне здесь очень уж становится скучно. На другой день после того как писал тебе (т.-е. в Четверг) пошел в 1-й раз на источник. Он от меня в 2-х шагах. Погода была ужасная и дождь лил как из ведра, так что я взял у хозяйки [дождик] зонтик чтоб добежать. Там уж был весь сброд. Весь Эмс просыпается в 6 часов утра (я тоже) и тысячи две пьющих все уже толпятся в ½7-го у двух источников: Кренхен и Кессельбрунен. Тут же в саду играет музыка и начинает обыкновенно с скучнейшего лютеранского гимна к богу; ничего не знаю приторнее и выделаннее. Каждый пьющий должен купить здесь себе стакан на весь сезон, на котором черточками обозначено число унций в стакане. Я пью 6 унций, по два стакана и гуляю между двумя стаканами час, а в 8 возвращаюсь к себе и пью кофе. Вкус кислосоленый и отзывается несколько тухлым яйцом, вода теплая, как отеплевший в стакане после 10 минут чай. Целых два дня (даже и вчера) погода была переменная. То дождь то солнце, и так было скучно как не надо больше. От сырости должно быть состоянее мое ухудшилось, хрип сильнее и кашель стал суше, а вчера и третьего дня болела даже грудь, что очень редко бывало в Петербурге. Пойду к доктору дня через два и объясню ему что мне даже стало хуже. Правда, так скоро ничего еще и не могло оказаться, но полагаю что я в сырость простудился. Сегодня же великолепный день, солнце, и все сияет и ужасно жарко и мне лучше гораздо. Я все боюсь что доктор ошибся назначив мне Кессельбрунен, а не Кренхен. Бретель написал ему что я подвержен поносам. Но поносы хоть и были, но от расстройства желудка, главное же состояние мое напротив не понос, а противуположное. Что то будет не знаю.

В ясное время хожу гулять а вечером на музыку. В воксале из русских газет всего одни Москов. Ведомости, из французских довольно. Все здесь мизерно и жалко, магазины прескверные. Одно местоположение лишь прелестно, но всего лишь на одну минуту, потому что Эмс есть тесное ущелье между двумя цепями гор и весь он узнается в одну минуту. Сад и парк я знаю уже вдоль и поперек, а за тем уже и некуда ходить. Ктому же вечно толпы публики (множество русского говору, но более всего немцев). После кофе утром я что нибудь делаю, до сих пор читал только Пушкина и упивался