Письма к жене. Невидимая сторона гения - Федор Михайлович Достоевский

так: нельзя чтоб я не вынес какой нибудь (и может значительной) пользы от леченья в Эмсе, но эта польза очень-очень похожа на ту пользу, которую я вынес зимой от леченья сжатым воздухом, т. е. что получил решительное облегчение, что без лечения сжатым воздухом может лежал бы и иссох от лихорадок и диссентерии, но тем не менее полного излечения не получил. Так верно будет и здесь. — Вчера ходил к Орту и объяснил ему, что до срока положенного им самим в прошлый раз (9 дней назад) для моего лечения и излечения, с надбавкой лишней недели и проч. (о чем я писал тебе), остается всего 3 дня (Срок выходил во Вторник), и что я прошу его посмотреть меня. Он осматривал и слушал и, кажется, по виду его я заключил что результат не совсем благоприятен. Он сказал мне чтоб я еще остался в Эмсе неделю, так чтобы было ровно б недель моему пребыванию в Эмсе, и опять таки весьма утвердительно обещал‹‹169›› результат благоприятный. Я остаюсь, таким образом, примерно до 3-го или 4-го Августа, а там уж и не знаю, набавит ли он еще неделю или нет? [Д] Думаю что нет. Этим Ортом я, все время, не совсем доволен; он обращается как то легкомысленно и лечит точно на угад. Штакеншнейдер болен, кажется, еще больше меня и приехал сюда всего только на 3 недели, так как буквально не может пробыть дольше, и его доктор, Гроссман, которого мне здесь многие хвалили за его старательность и чрезвычайную внимательность к своим больным — Гроссман назначил ему разом и Кренхен и пульверизационное лечение горла (здесь всех этим лечат) и минеральные ванны. Я же еще вчера приставал к Орту, не прибавит ли он еще чего к леченью моему и он отвечал что ничего не надо. Штакеншнейдер удивился услыхав что Орт даже горло мое не рассматривал никогда. Мне давно уже говорили чтоб я сходил к Гроссману. И вот я вчера утром, перед Ортом, пошел к Гроссману. Тот выслушав что я лечусь уже 5-ю неделю у Орта, на отрез отказался меня выслушать: «У вас дескать есть доктор, так чего же вы ко мне приходите». Вот какие у них здесь нравы. Он, из camaraderie ремесленной своей чести, [и чтоб] отказывает больному, тогда как больной имеет полное право не доверять своему доктору, а он обязан помогать всякому приходящему. Больной, таким образом, не смеет даже доктора переменить.

Таким образом я пробуду здесь, от сегодня, еще неделю, и может быть ½ недели следующей, а там конечно уеду, тем более что более 6 недель никто и никогда здесь не брал курсы. Если не вылечился в такой срок как 5 недель, то оставаться долее бесполезно. Таким образом думаю, голубчик Аня, что по получении этого письма, если захочешь мне сейчас ответить, то ответить можешь (и я даже прошу тебя непременно написать) ибо очень может быть что письмо еще успеет дойти. На всякий случай напиши его покороче. К тому же ведь [во] я же оставлю здесь адресс на Петербург poste restante и письмо это непременно нам воротят, прошу же я непременно написать потому, что может быть останусь и дольше, как решит Орт; я же пойду к нему не раньше Понедельника или Вторника послебудущей недели, т. е. дней через 9 от сегодня, чтобы получить полнее результат по отбытию всего назначенного им срока. —

Чтоб заключить о себе, скажу еще что вообще здоровье мое здесь чрезвычайно укрепилось, хоть я и не потолстел вовсе. Все отправления мои (сплю, ем и проч.) превосходны, каких уже много лет не было и даже силами я гораздо крепче, чем когда приехал сюда бодрее, меньше устаю. Штакеншнейдер находит что я цветом лица несравненно лучше, чем как он помнит меня в Петербурге. Все это я приписываю не Эмскому климату, который ужасен, а решительно действию Кренхена (вот почему все еще надеюсь что он и груди поможет, потому что здесь самый явный признак успешного лечения, — это тот, когда весь организм параллельно исправляется). Что же до скуки моей здесь, то она безмерна, неисчислима. Я не знаю куда деваться от нее. Считаю что это даже ненатурально, а болезненно. К Эмсу я чувствую отвращение, ненависть, злобу. Теперь я вижусь лишь с одним Штакеншнейдером, да и то у источника; мы пьем и прохаживаемся вместе. Он по моему прекрасный и препростодушный человек. Молодая жонка его больше сидит дома и даже немного больная (ногами). Они звали меня и я раз у них был. Они очень экономят, хотя и получили деньги. — Да и я не знаю как съэкономить, потому что деньги очень выходят, не смотря на то что все расходы мои ведутся точно и правильно. Обедаю я теперь дома (мне приносят из отеля, за талер) чтоб не обедать за табльдотами, где почти везде, в залах, сквозной ветер. — Дома же очень работаю над планом, об этом ничего не пишу. Но если выйдет план удачный, то работа пойдет как по маслу. То-то как бы вышел удачный план! А выйдет ли? Мне бы хотелось написать что нибудь из ряду вон. Но одна идея что От. Записки не решатся напечатать иных моих мнений, отнимает почти у меня руки. Но об этом не упишешь в письме. Вообще думаю о будущем очень. Думаю и о том чем будем жить: задача большая. Выручал бог до сих пор, как то будет дальше. Подлинно на одну только милость его надеюсь.

Голубчик ты мой, скоро может увидимся. Как я мечтаю об этом! Письмо это продержу как можно долее, в надежде что придет сегодня от тебя. Ах кабы пришло, а то не поверишь, как я боюсь. Обнимаю тебя и детишек, благословляю их. Мне все снятся дурные сны, брат, отец, а их явления, никогда не предвещают доброго‹‹170››. Ты знаешь, я этому давно уже принужден верить, по грозным фактам. Цалую тебя крепко, стал мечтать об тебе больше, а это тяжело. Скажи что нибудь от меня детишкам. Живы ли, здоровы-ли они, мои ангелы? Всем кланяйся, няне особо. Твой всегдашний и неизменный

Ф. Достоевский.

5 часов вечера. Сейчас отперли почту и от тебя нет ничего! Господи что же это с вами случилось! Но если ты больна почему же Александр Карловичь не может уведомить, а слово дал. Аня, Аня, еслиб ты знала как я теперь буду мучиться! Мне