«Мне выпало счастье быть русским поэтом…» - Андрей Семенович Немзер

независимости от времен. Жесток (речь идет не только о политическом деспотизме, но и куда более общих следствиях грехопадения) всякий век, следовательно, и в пушкинские времена «возврат к истокам» не мог вполне «напоить сердца и умы».

В кульминационной строфе рифмовка становится парной, самой простой и самой весомой на фоне предшествующей игры рифм:

Не напрасно ли мы возносим

Силу песен, мудрость ремесел,

Старых празднеств брагу и сыть?

Я не ведаю, как нам быть.

Кажется, что гость отменяет все, что входит в столь дорогой хозяину буколический комплекс, но это не так. «Не напрасно ли…» не значит «напрасно», «Я не ведаю, как нам быть» не значит, что жить надо как-то иначе, а соединяющее поэтов местоимение «нам» дорогого стоит. Гость не ведал, «как быть» (и «как быть поэтом») в своей земной жизни, не ведает и сейчас. Он навестил заснеженный дом, дабы напомнить о сомнительности уюта среди метели, о могуществе «жестокого века» и «роковых страстей», о том, что свобода больше не только свободы политической, но и «тайной свободы».

В этой связи самого пристального внимания заслуживает эпиграф. Можно предположить, что строка «Чадаев, помнишь ли былое?» представительствует за все послание «с морского берега Тавриды», в котором зафиксирован переход от ценностей гражданских, прежде воспетых в обращенном к тому же адресату послании «Любви, надежды, тихой славы…», к ценностям буколическим. Тогда эпиграф входит в прямое противоречие с размышлениями ночного гостя. Прочтение строки в узком контексте («Чадаев, помнишь ли былое? / Давно ль с восторгом молодым / Я мыслил имя роковое / Предать развалинам иным» [Пушкин: II, 195]), то есть как напоминания о юношеском жертвенном порыве, резко деформируя смысл цитируемого текста, тоже не согласуется с речью гостя, в которой нельзя найти и следов тираноборческой риторики. Важна здесь проблематичность прочтения, возникающая в результате столкновения двух явно неполноценных интерпретаций пушкинской строки, выражающая ключевую для «Ночного гостя» мысль об ограниченности как политической, так и внутренней свободы. В данном случае не эпиграф служит ключом к тексту, а текст в какой-то мере истолковывает эпиграф. Имя пушкинского адресата направляет читателя по ложному следу – возникает соблазн прочесть «Ночного гостя» как рассказ о посмертном визите Пушкина к Чаадаеву. Исследователь вводит эту версию, чтобы тут же ее дезавуировать, указав что Чаадаев – в отличие от героя стихотворения – не был поэтом [Баевский, 1986: 150–151]. Не менее важно, что Чаадаев был человеком отчетливо антибуколического склада – холостяком, горожанином, насельником чужого дома, живущим, впрочем, отдельно, наконец – скептиком в отношении «возврата к истокам». Однако, по свидетельствам нескольких посетителей вечеров Самойлова, поэт, не хуже нас знавший приведенные выше тривиальные факты, иногда называл «Ночного гостя» стихами о визите умершего Пушкина к Чаадаеву, резонно полагая, что своя публика шутку поймет, а чужая удовлетворится объяснением, уводящим от взрывоопасной современности. Странным образом для «Ночного гостя» оказывается значимым не столько процитированное в эпиграфе третье и всегда отзывающееся на него первое послания к Чаадаеву, сколько второе, где, кроме прочего, возникают «знакомых мертвецов живые разговоры» [Пушкин: II, 49].

Все так, но всего важнее, что гость посетил именно этот дом. Гость пришел не укорить или застращать хозяина-собрата, но ободрить его самим фактом визита и разговора. За кульминационной строфой следует не невозможное руководство к действию, но молчание, возвращающее нас (на уровне строфики, синтаксиса, изобразительного ряда) к началу текста: «Длилась ночь, пока мы молчали (все нужное уже сказано. – А. Н.). / Наконец вдали прокричали / Предрассветные петухи (взывающие к рифме «стихи», которой не будет. – А. Н.). // Гость мой спал, утопая в кресле. / Спали степи, разъезды, рельсы, / Дымы, улицы и дома». Может показаться, что ничего не изменилось – по-прежнему царит всеохватный сон, но это не так: «рассвет» уже наметился, петухи прокричали, а в финальных трехстишьях (с ахматовской рифмовкой, что свидетельствует об изменении status quo, о значимости ночного диалога) наступает день. Сперва окончательно дезавуируются «темные» трактовки случившегося: «Улялюмов на жестком ложе / Прошептал, терзаясь: – О, Боже! / И добавил: – Ах, пустяки!» Если даже персонаж с сумрачной фамилией (не общавшийся с гостем непосредственно) усвоил его высвобождающую легкость, то тем более она принята хозяином-поэтом. В коде видение поэта оказывается сном его возлюбленной (и наоборот), а затем исчезает (как ночной гость), но и остается в единящей их памяти об этой ночи, во взаимном чувстве, которое позволило поэту и Анне увидеть нечто, другим недоступное. «Наконец сновиденья Анны / Задремали, стали туманны, / Расплылись по глади реки» [198]. Днем до́лжно жить по законам буколики, но не забывая о том, что в нее всегда может ворваться трагедия. Ночной гость приходил не зря.

Глава 5. «Мне выпало счастье быть русским поэтом…» (1981)

Стихотворение было впервые опубликовано в книге «Голоса за холмами», где оно замыкает мини-цикл из четырех восьмистиший: «Год рождения не выбирают…» (1978), «Я слышал то, что слышать мог…» (1981), «Да, мне повезло в этом мире…» (1982), «Мне выпало счастье быть русским поэтом…» [ГзХ: 69–71] (ср.: [256, 305, 311, 301]). Хотя общего заголовка Самойлов этой группе текстов не дал, она, безусловно, воспринимается как смысловое единство. Наряду с общей темой (подведение жизненных итогов), открыто исповедальной тональностью и «объемным» равенством текстов (восьмистишья, впрочем, самая частая в «Голосах за холмами» форма: 36 стихотворений из 131; примерно 27,5 %) здесь следует обратить внимание и на графически-композиционное решение.

В «Голосах за холмами» поэт выделил лишь три собственно цикла – «Весна», «Птицы», «Из стихов о царе Иване». Во всех случаях тексты, включенные в циклы, пронумерованы и даны в подбор [ГзХ: 24–25, 26–27, 148–154], что противопоставляет их почти всем прочим (за редкими исключениями, требующими специальных истолкований): даже четверостишья занимают отдельную страницу.

Начать «Убиение углицкое» на 149-й странице (в подбор к «Томлению Курбского») было невозможно из-за общего построения книги (художник Ирина Сукайнен). В «Голосах за холмами» заголовки неукоснительно отделяются от текстов большими пробелами. Места едва бы хватило на две-три строки, при этом зачинный период пришлось бы разорвать, что деформировало бы сложную композицию текста. Таким образом, давнее (1947) и невозможное для советской печати «Томление Курбского» оказалось хоть и не резко, но отделенным от стихов новейших («Убиение углицкое», 1984; «Самозванец», не позднее 1984); в плане тематическом здесь контурно прорисовывалось противопоставление причин (тирания Грозного и Сталина) и следствий. Молодой Самойлов ввел в «Томление Курбского» особо значимый (отсутствующий в посланиях князя-беглеца!) мотив грядущих бедствий: «Гневом Божьим не родятся ль смуты, / Царь Иван, за гибелью твоей?..» [71], немногим позже (1950–1952) мотив этот станет центральным в «Смерти Ивана». Варьируя старый, использованный в первой самойловской книге «Ближние страны» заголовок «Стихи о царе Иване», поэт